WWW.DISUS.RU

БЕСПЛАТНАЯ НАУЧНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

 

Проблема действенности слова в художественном мире н. в. гоголя

На правах рукописи

НИКОЛАЕВА Полина Владимировна

Проблема действенности слова

в художественном мире Н. В. Гоголя

Специальность 10.01.01 – русская литература

АВТОРЕФЕРАТ

диссертации на соискание учёной степени

кандидата филологических наук

Иваново – 2008

Работа выполнена в Ивановском государственном университете

Научный руководитель: доктор филологических наук, доцент Капустин Николай Венальевич

Официальные оппоненты: доктор филологических наук, профессор

Кошелев Вячеслав Анатольевич, Новгородский государственный университет имени Ярослава Мудрого;

кандидат филологических наук, доцент Ахметшин Руслан Борисович,

Московский государственный университет имени М. В. Ломоносова

Ведущая организация: Костромской государственный университет имени Н. А. Некрасова

Защита состоится «23» октября 2008 года в 10 часов на заседании диссертационного совета Д 212.062.04 при Ивановском государственном университете по адресу: 153025, Иваново, ул. Ермака, д. 39, ауд. 459.

С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке Ивановского государственного университета.

Автореферат разослан «___» ______ 2008 года

Ученый секретарь

диссертационного совета Е. М. Тюленева

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Среди огромного числа работ, посвященных Н. В. Гоголю, немало таких, в которых затрагивается проблема слова и его роли в личной и творческой судьбе писателя, а также в его произведениях. При этом в литературоведении наблюдается неоднозначность подходов к решению данной проблемы.

Советские ученые (Г. А. Гуковский, Г. Н. Поспелов, С. И. Машинский и др.) традиционно рассматривали роль слова в построении образов персонажей, причем проблема воздействия словом от них ускользала или оказывалась на периферии внимания.

Наиболее ярко решение проблемы слова у Гоголя воплотилось в книге А. Терца (А. Д. Синявского) «В тени Гоголя». Он применяет к Гоголю понятие магического реализма, исходя не только из специфического соотношения фантастики и реальности (как это часто делают другие), но и из того, что слово у Гоголя живет своей особой жизнью. А. Терц подмечает многие особенности гоголевской коммуникации: завороженность словом и писателя, и героев, «говорение ради говорения», влияние «чертыханий» на сюжет произведений и т.д.

Проблема речевого поведения героев Гоголя и власти слова над ними затронута и в работах Ю. В. Манна. Однако интереснейшие наблюдения ученого, как правило, бывают подчинены другим исследовательским задачам, а проблема слова не поставлена как самостоятельная и самодостаточная.

В работах современных ученых (С. Г. Бочаров, М. Н. Виролайнен, В. Ш. Кривонос, М. Н. Эпштейн, М. Я. Вайскопф, Л. В. Карасев) нередко встречается констатация высокой значимости слова у Гоголя. Чаще других разновидностей слова обращает на себя внимание риторика и ее судьба (С. А. Гончаров, А. Х. Гольденберг и др.). Наконец, ряд исследований посвящен проблеме магического потенциала слова. Особенно часто в данном аспекте анализируется повесть «Вий», дающая наиболее богатый материал (в работах О. Б. Заславского, В. М. Глянца, К. Соливетти, В. И. Мильдона), а другие произведения остаются в тени.

Таким образом, вопрос о действенности слова если и раскрывается, то на ограниченном числе источников. Кроме того, предшествующими исследователями при решении проблемы «Гоголь и слово» не использовались перспективные методы, которые предлагает современная наука.

Поэтому можно сказать, что актуальность темы диссертации обусловлена недостаточной изученностью проблемы действенности слова в произведениях Гоголя, имеющей принципиальное значение для осмысления и понимания его эстетики, поэтики и мировоззрения. Без изучения этой проблемы невозможно ответить на остающийся до сих пор актуальным вопрос, почему гениальный художник не смог завершить «Мертвые души».

Цель и задачи исследования

Цель работы – выявить наиболее характерные для писателя варианты изображения действенности / недейственности слова в его произведениях и через это понять трагедию, ожидавшую Гоголя-художника в период создания второго тома «Мертвых душ». Для этого нужно решить ряд задач:

  1. Выявить диапазон первичных речевых жанров в произведениях Гоголя.
  2. Определить наиболее репрезентативные первичные речевые жанры в поэтике писателя, т.е. те, которые, трансформируясь по законам его художественного мира, обнаруживают его творческую индивидуальность.
  3. Установить границы влияния слова в произведениях Гоголя, проанализировав конкретные коммуникативные ситуации, в которых проявляется действенность / недейственность слова.
  4. Выяснить принципы сочетания первичных речевых жанров друг с другом и способы их варьирования.

Материалом исследования послужило все художественное творчество Гоголя – от «Вечеров на хуторе близ Диканьки» до второго тома «Мертвых душ». В ряде случаев привлекались статьи и письма, хотя специальный их анализ не был самоцелью.



Предмет работы – отношение Гоголя и его героев к проблеме действенности слова; объект – ситуации общения, присутствующие в художественных текстах писателя и раскрывающие понимание героями и автором проблем, связанных с действенностью / бездейственностью слова.

Методологической и теоретической основой диссертации послужила теория речевых жанров М. М. Бахтина, исследования лингвистов-жанрологов (Т. В. Шмелевой, В.В. Дементьева, К. Ф. Седова и др.) и методологические установки, предложенные А. Д. Степановым в книге «Проблемы коммуникации у Чехова» (М., 2005), где идеи Бахтина были развиты с учетом новейших лингвистических разработок и возвращены в сферу литературоведения.

Под речевым жанром вслед за Бахтиным диссертант понимает «типические формы высказывания», отражающие «специфические условия и цели каждой такой области (т.е. сферы человеческого общения. – П. Н.) не только своим содержанием (тематическим) и языковым стилем, т. е. отбором словарных, фразеологических и грамматических средств языка, но прежде всего своим композиционным построением»[1].

Теоретической опорой диссертации послужила также работа Р. О. Якобсона «Поэтика и лингвистика», в которой определены важнейшие функции языка, в том числе и конативная, или апеллятивная (в современной лингвистике ее чаще называют регулятивной), подразумевающая воздействие на адресата.

Научная новизна состоит в том, что проблема слова у Гоголя никогда еще не бралась учеными в ракурсе, позволяющем через отдельные речевые формы, через особенности речевого поведения персонажей, мало заметные при отсутствии соответствующих теоретических установок, подойти к осознанию глубинных вопросов мировоззрения и поэтики писателя. Данная диссертация представляет собой попытку приближения к Гоголю именно с указанных позиций.

Основные положения, выносимые на защиту:

  1. В творчестве Гоголя представлен широкий спектр «типических форм высказываний» (М. Бахтин), принадлежащих к основным классам речевого общения (императивному, фатическому, информативному, аффективно-риторическому), и, соответственно, представлены различные типы слова.
  2. Данные типы слова наряду с прочими функциями языка выполняют регулятивную функцию – функцию воздействия на адресата, что сказывается на сюжетной организации произведений Гоголя (как на уровне структуры всего произведения, так и на уровне отдельных ситуаций), определяет судьбу многих героев.
  3. В мире Гоголя заметно ослаблена эффективность риторического слова по сравнению с другими типами слова, выполняющими регулятивную функцию языка, что во многом объясняет трагедию Гоголя-художника при создании второго тома «Мертвых душ».

Теоретическая значимость исследования определяется тем, что в нем уточняются некоторые вопросы, связанные с теорией речевых жанров, касающиеся, в основном, околожанровых явлений (ложь, молва, слух, сплетня).

Практическая значимость диссертации состоит в том, что ее результаты могут быть использованы при дальнейшем изучении творчества Гоголя, при разработке занятий по истории русской литературы в вузе и школе.

Апробация. По проблематике работы сделаны доклады на конференциях: межвузовских («Молодая наука в классическом университете», Иваново, 2004 – 2007; «Малые жанры в русской и зарубежной литературе: Вопросы теории и истории», Иваново, 2005, 2007), всероссийских («Методические чтения памяти В. П. Медведева», Иваново, 2005, 2006, 2008) и международных («Ломоносов-2006», Москва; «Литература в диалоге культур-4», Ростов-на-Дону, 2006; «Поэтика и лингвистика», Тверь, 2006; «Грехнёвские чтения», Н. Новгород, 2006; «Художественное слово в пространстве культуры», Иваново, 2006; «Седьмые гоголевские чтения», Москва, 2007).

Структура диссертации

Диссертация состоит из Введения, трех глав, Заключения и Библиографического списка.

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ





Во «Введении» рассматривается история вопроса, выявляется актуальность темы, ставятся цель и задачи работы, определяются основные методологические и теоретические положения, связанные с теорией речевых жанров М. М. Бахтина и ее дальнейшим развитием в трудах лингвистов-жанрологов и А. Д. Степанова.

Первая глава – «Императивные жанры в художественном мире Гоголя»  посвящена рассмотрению класса первичных речевых жанров, непосредственно ориентированных на регулятивную функцию языка, подразумевающую воздействие на адресата. В мире Гоголя слово часто бывает автономно и обладает способностью влиять на поведение человека независимо от его воли; вместе с тем возможны случаи, когда с помощью императивного слова адресант управляет событиями и действиями других людей. Поэтому в первой главе рассмотрены два варианта взаимоотношений человека и слова у Гоголя: 1) человек владеет словом; 2) слово владеет человеком. В рамках ситуаций первого типа анализируются следующие первичные жанры: просьба (и ее варианты – убеждение и уговоры), клятва (обещание) и совет. Приказ (один из основных жанров данного класса) редко встречается у Гоголя в чистом виде и не представляет интереса для анализа. Ситуации второго типа основаны на магической функции языка (близкой к регулятивной) и неконвенциональном отношении к слову.

Первый параграф реферируемой главы, названный «Просьба и ее разновидности (убеждение, уговоры)», основывается на произведениях, содержащих наиболее репрезентативный материал для анализа соответствующих жанров: петербургских повестях, комедии «Женитьба», «Мертвых душах».

Героям петербургских повестей в их просьбах отказывают чаще, чем персонажам других произведений Гоголя. В ряде случаев (Акакий Акакиевич / значительное лицо, Поприщин / начальник отделения) это объясняется законами социальной иерархии, развитыми в Петербурге сильнее, чем где бы то ни было. Однако другие эпизоды тех же повестей выводят на проблемы экзистенциального характера. Так, художник Б. в «Портрете» не способен выполнить просьбу отца и уничтожить изображение ростовщика, потому что, по Гоголю, царящее в мире зло неискоренимо. Мотив невыполненной просьбы органично дополняет образ Петербурга, является неотъемлемой его частью, демонстрирует абсурдность социальной иерархии, разобщенность людей и их равнодушие друг к другу.

Особая разновидность просьбы – брачное предложение – особенно ярко раскрывает свойства художественного мира Гоголя в комедии «Женитьба». Жанро-речевой анализ позволяет выявить абсурдную логику поступков персонажей (вместо потенциального жениха предложение делает его приятель), необъяснимость происходящего, когда от человека мало что зависит. Императивные жанры, используемые Кочкаревым (уговоры и убеждение), играют важнейшую роль в развитии сюжета. Успех (хотя и относительный) его речевой «политики», не выдерживающей никакой критики применительно к конкретным обстоятельствам и лицам, объясним тем, что в обращенных к Подколесину или Агафье Тихоновне императивах они слышат то, что хотят услышать. Таким образом, предметом внимания автора «Женитьбы» выступает стереотипное мышление героев, выражающееся в стереотипном восприятии первичных речевых жанров. Гоголь вольно или невольно выходил на проблему психологии восприятия, типичных реакций на речевые шаблоны и был, вероятно, на этом пути первым из русских писателей XIX века.

Анализ речевого жанра просьбы в поэме «Мертвые души» позволяет не только увидеть роль данной формы в раскрытии образа героя (просьба – самый частотный в речи Чичикова жанр, и в шести случаях из восьми он добивается в нем успеха, что уже свидетельствует о необычайной гибкости его речевой стратегии), но и обратиться к сюжетно-композиционной организации произведения, по-новому взглянуть на давнюю проблему соотношения «Повести о капитане Копейкине» с текстом поэмы.

Во втором параграфе  «Совет»  рассматриваются трансформации, которые претерпевает у Гоголя жанровый инвариант совета. Он практически никогда не выполняется. Советы у Гоголя нелепы, неуместны или бесполезны, или же ситуация складывается таким образом, что адресат не имеет возможности ими воспользоваться. Роль совета в произведениях Гоголя сводится к тому, что данный жанр служит средством создания комического эффекта. Результативность этого речевого жанра, как правило, минимальна.

Комичной может быть содержательная сторона (советы Городничего чиновникам в «Ревизоре», воссоздающие целостную картину города и обнаруживающие все неблаговидные дела властей), а также особенности сочетания совета с другими речевыми жанрами (в частности, с приказом), быстрота смены жанров.

Кроме того, совет позволяет писателю акцентировать внимание на отдельных сторонах русского национального характера. Так, в «Мертвых душах» Гоголь подчеркивает готовность русского человека в любой момент бросить все свои дела и бескорыстно поучаствовать в занятиях ближнего, помочь ему ненужным и бесполезным советом. Именно это мы видим в эпизоде столкновения брички Чичикова с экипажем губернаторской дочки.

Третий параграф первой главы – «Клятва (обещание)»  содержит наблюдения и выводы, позволяющие судить об отношении гоголевских героев к онтологическому статусу слова: если человек выполняет или стремится выполнить обещанное, это означает, что слово для него – не пустой звук, что оно занимает важное место среди категорий бытия. Клятвы и обещания выводят на проблемы этического и экзистенциального характера, связанные как с посюсторонним миром эмпирической реальности, так и потусторонним миром иной реальности (разумеется, в их слитности, взаимопроницаемости).

В «Вечерах на хуторе близ Диканьки» преобладают выполненные клятвы и обещания. Если же по каким-то причинам герои нарушают свое слово, то они остро осознают свою вину, стремятся исправить положение или же их принуждают исполнить обещание. В первой гоголевской книге жанр обещания определенно соотносится с проблемой противоборства в мире и в душе человека божественного и дьявольского начал. Статус слова для гоголевских героев, несомненно, высок, вот почему ситуации, связанные с необходимостью держать слово, нередко оказываются трагическими. Сходные представления о слове свойственны и героям «Тараса Бульбы», их разделяет и сам автор, что, в частности, находит выражение в массовых сценах – в обстоятельной разработке мотива возможного нарушения клятвы и в сюжетной линии Андрий / Тарас (смерть сына от рук отца – закономерное последствие нарушения изначальной клятвы Андрия).

В «Ревизоре» и «Мертвых душах» ситуация кардинальным образом меняется: обещания героев часто бывают легковесными, что в первую очередь объясняется тем, что персонажи не придают никакого значения сказанному. Это не означает снижения статуса слова для самого Гоголя. И в «Ревизоре», и в «Мертвых душах» мир показан в уклонении от «прямого пути», а не как исходное, раз и навсегда заданное состояние бытия (без этого понимания у Гоголя не возник бы замысел трехтомной возрождающей русского человека поэмы).

Четвертый параграф  «Неконвенциональное слово»  в определенном смысле продолжает проблематику предыдущего параграфа, так как неконвенциональное (безусловное) восприятие природы вербального знака чаще всего проявляется в жанрах клятвы и обещания. Однако, давая клятву или обещание, человек обычно понимает, что делает, и может предвидеть последствия, которыми чревато невыполнение обещанного (например, ухудшение отношений с теми, кого он подвел). Действие же неконвенционального слова основано на другом. Речь идет о реализации в текстах Гоголя магической функции языка. Это те случаи, когда слово выходит из-под власти говорящего и начинает жить своей жизнью, приводя к ощутимым, подчас трагическим для говорящего последствиям.

Мировоззрение Гоголя включало архаичное представление, унаследованное от тех этапов развития человеческого сознания, когда «человек не только не отделяет слова от мысли, но даже не отделяет слова от вещи»[2]. Следствием такого восприятия и вполне осознанного самим писателем понимания слова является его материализация.

В «Вечерах на хуторе близ Диканьки» ситуации, в которых действие подчиняется законам неконвенционального слова, немногочисленны; фидеистическая логика не всегда выражена в них последовательно. Тем не менее, многим героям (как правило, грамотным или связанным с искусством: писарю в «Майской ночи», кузнецу Вакуле) свойственно трепетное, осторожное обращение со словом. Причины этого не комментируются автором; лишь один из эпизодов цикла приоткрывает убранный в подтекст механизм действия словом. В «Майской ночи» винокур предостерегает голову: «Стой, стой! Боже тебя сохрани, сват! <...> Боже сохрани тебя, и на том, и на этом свете, поблагословить кого-нибудь такою побранкою!»[3]. Из последующего рассказа становится понятно, что к беде приводит не только произнесенное вслух недоброе слово, но и невысказанная мысль.

Наиболее ярко анализируемая в параграфе проблематика предстает в повести «Вий». За клятву, которой бурсаки сопроводили просьбу старухи о ночлеге («И если мы что-нибудь, как-нибудь того или какое другое что сделаем, – то пусть нам и руки отсохнут, и такое будет, что бог один знает»; II, 184), расплачивается Хома Брут, и это в конечном итоге приводит его к гибели. Отправной точкой развития сюжета является слово, неосознанно облеченное героями в магическую форму.

Затрагивается также и вопрос о взаимодействии в структуре повести визуальных и вербальных компонентов. Они соперничают друг с другом, порой сочетаясь в границах одной фразы, созданной по законам гоголевского художественного мира. Столкновение визуального и вербального рядов достигает наибольшего драматизма в финале «Вия». «Божье слово», на силу которого надеялся Хома Брут, не действует на ведьму, но и взгляд ее мертвых очей не может погубить героя. Тогда им обоим приходят на помощь заклятия и заклинания, усиленные паралингвистическими элементами (звучанием голоса). Магические формулы, произносимые ведьмой, вызывают появление Вия, взгляд которого убивает Хому.

Предметом исследования во второй главе, которая называется «Фатические и информативные жанры и механизмы их воздействия на адресата в художественном мире Гоголя», является общение, основанное на косвенных средствах воздействия. Объединение в рамках одной главы фатических и информативных жанров целесообразно, поскольку, по словам Т. Г. Винокур, универсальная оппозиция «общение / сообщение» – это инвариант коммуникации[4].

Первый параграф данной главы – «Информативные жанры у Гоголя: лингвистика лжи»  содержит размышления о том, как в произведениях Гоголя через искажение референта высказывания, через намеренную (или ненамеренную) ложь героев создается «вторая» действительность, вымышленная реальность языкового плана.

Информация в художественном мире Гоголя практически всегда ложна, что находит выражение не в каком-либо одном жанре, а в информативном дискурсе в целом. Писатель разрабатывает своего рода типологию лжи. Носитель информации, как правило, оказывается лгуном вследствие того, что действительность, в которую он вписан, постоянно меняется или же трансформируется под воздействием ложных представлений о ней субъекта речи. Непреднамеренное или умышленное искажение референта почти всегда приводит к тому, что информативная функция языка дополняется регулятивной, оказывая сильное влияние на адресата (а через него – на сюжетный строй того или иного произведения).

Мысль о том, что ложь идет от дьявола, отчетливо прослеживается на протяжении всего творчества Гоголя, хотя не всегда дьявол (черт, сатана) является носителем ложного слова.

В «Вечерах на хуторе близ Диканьки» ложь обычно расценивается как дело рук нечистого, и это обозначено буквально: «...всё, что ни скажет враг господа Христа, всё солжет, собачий сын! У него правды и на копейку нету!» (I, 315). В последующих произведениях мысль о том, что лживое слово – от дьявола, присутствует, но становится менее явной. Постоянно вторгаясь в жизнь людей, ложь начинает играть ту роль, которую играла в раннем творчестве писателя нечистая сила и связанное с нею волшебное пространство.

Наиболее наглядно особенности художественного воплощения темы лжи обнаруживаются в пьесах Гоголя. В «Ревизоре» и «Отрывке» язык предстает как самостоятельное, автономное явление, и персонажи этих произведений Хлестаков и Собачкин (первый неосознанно, второй – сознательно) создают как бы параллельную действительность, образ «второй» реальности. Она способна не только влиять на их самоощущение или планы, но и оказывать сильнейшее воздействие на других (в «Ревизоре») или потенциально быть готовой к такому воздействию (в «Отрывке»). Сила воздействия слова Хлестакова инспирируется как им самим, так и его собеседниками, которые под влиянием «ситуации ревизора» (Ю. В. Манн) принимают за истину взаимоисключающие словесные экзерсисы мнимого ревизора. Как бы то ни было, возможности лживого слова огромны и проявляются не только в драматургии.

Во втором параграфе  «Фатические жанры у Гоголя: проблема взаимопонимания и контакта в аспекте воздействия»  устанавливается, что у Гоголя присутствуют практически все жанры фатического общения: светская беседа, флирт, комплимент, ссора, застольная беседа, шутка, прощание, представление, приветствие, благодарность и др. Многие из них могут выступать как самостоятельные объекты изучения, но рамки диссертационного исследования позволяют выбрать для анализа лишь наиболее репрезентативные ситуации, показывающие законы, по которым осуществляется воздействие через фатику в произведениях Гоголя.

В разделе 2.1 – «Контакт и способы его установления в “Вечерах на хуторе близ Диканьки”» – доказывается, что многие персонажи ранних повестей Гоголя (Грицько в «Сорочинской ярмарке», дед в «Пропавшей грамоте») обладают неплохим чутьем к слову, хотя далеко не все они грамотны. Находясь в критической ситуации (которая часто бывает вызвана необходимостью поиска / обретения утраченного слова), герой в первую очередь озабочен тем, как найти «ключик» к своему противнику. Этим ключиком, как правило, являются фатические жанры, в том числе и этикетные: приветствие, представление, элементы светской беседы и т. д., причем актуализируется мифопоэтический смысл этих жанров.

Раздел 2.2 – «Ссора и ее сюжетообразующая роль в произведениях Гоголя» – знакомит с областью гоголевской отрицательной фатики. Из всех фатических жанров ссора в наибольшей степени соотносится с прямым действием. В некоторых случаях можно говорить о том, что ссора направлена на реализацию регулятивной функции языка. Показателем особой функции ссоры в произведении иногда может служить построение сюжета вокруг нее, как это происходит в «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем». Анализ синтагматики первичных жанров «Повести...» показывает, что ссора не может быть исчерпана (вопреки законам, диктуемым инвариантом жанра), и этим объясняется фабульная незавершенность произведения, которое, тем не менее, имеет интонационный финал – грустный осенний пейзаж, шум дождя и жалоба рассказчика, логично вытекающая из всего содержания повести, несмотря на ее кажущуюся веселость: «Скучно на этом свете, господа!» (II, 276).

В разделе 2.3 – «Отсутствие фатики – отсутствие понимания («Повесть “Нос”)» – анализируется речевой облик майора Ковалева, находящегося, в трагической ситуации одиночества и отчуждения. Герой оказывается наедине со своей проблемой и мечется как будто в замкнутом пространстве. Повесть насыщена чувствами и переживаниями майора, но они не явлены в его слове. Ковалев психологически изолирован от окружающих дважды: во-первых, своим двусмысленным чином и, во-вторых, своей бедой – потерей носа, которая приводит к тому, что внешнее и внутреннее меняются местами. Реальными становятся эмоции человека (отчаяние, страх, гнев, раздражение), а самого человека не существует. Помощь майору невозможна прежде всего по причине языкового характера: никто не может понять суть проблемы. Нет контакта, который устанавливается благодаря фатическому общению. Беда, случившаяся с Ковалевым, не вписывается ни в одну из типических ситуаций петербургской жизни, не поддается описанию. Поэтому герой не может найти канал связи ни с одним из собеседников.

В разделе 2.4 – «Этикетные речевые жанры в “Мертвых душах”» – близкие к фатической речи этикетные формы предстают как средство характеристики персонажей (в частности, супругов Маниловых и Собакевичей, чье речевое поведение в ситуации представления и приглашения к обеду оказывается объектом сравнения). Исследуются способы формирования речевой стратегии Чичикова. При этом обилие в соответствующих фрагментах текста поэмы некоторых слов и выражений, характеризующих рече-жестовое поведение героя («...оборотивши таким образом речь...», «...поворотился так сильно в креслах...», «...оборачивая по обыкновению пальцем серебряную табакерку вокруг ее оси...»), позволяет сделать вывод о том, что этикетное общение героя трактуется Гоголем как способность к «оборотничеству», как признак принадлежности героя к инфернальным силам.

Третий параграф посвящен анализу околожанровых образований, находящихся на пересечении информативного и фатического дискурсов, и называется «Проблема молвы и близких к ней явлений (слухи, сплетни, толки) в художественном мире Гоголя». Понятие молвы вводится с опорой на «Толковый словарь живого великорусского языка» В. И. Даля и современную теоретическую литературу по данному вопросу. В терминах теории речевых жанров молва определяется как «спектр устно-речевых жанров, каждый из которых представляет собой череду высказываний, всегда имеющих в виду некое более или менее устоявшееся, исходное или опорное предзнание, заключенное в соответствующих текстах, действительно авторитетных или напускающих на себя вид авторитета»[5]. Письма, черновые наброски и статьи Гоголя хранят следы раздумий писателя о судьбе и сущности слова, облеченного в форму слухов и сплетен. Художественные же произведения писателя полны странных и диковинных слухов, касающихся мироздания в целом, обстановки в мире, устройства общества, причинно-следственных связей между событиями и т. п. Подобные сведения подаются как истинные, достоверные.

Более подробно проблема молвы рассматривается на материале «Мертвых душ». За счет взаимодействия ряда фатических и информативных жанров возникает сплетня о похищении Чичиковым губернаторской дочки, которая при многократной передаче из уст в уста обрастает многочисленными подробностями и трансформируется в «миф» о Чичикове, в вымышленный вариант его биографии. Этот «миф» начинает жить самостоятельной жизнью и очень многое меняет в судьбе героя и в судьбах жителей города N. (испорченная репутация губернаторской дочки, смерть прокурора, карьерные неурядицы чиновников). Гоголя, как и любого художника слова, беспокоит вопрос о человеческой сущности. Он вскрывает глубинные свойства сознания, не боится указать на то, что, казалось бы, невинные слабости – любовь к пересудам, интерес к чужой жизни, неумение и нежелание держать язык за зубами – приводят к внутренней пустоте, к губительным для души человека последствиям.

Итак, сделанные во второй главе наблюдения позволяют сказать, что информативный и фатический дискурсы в мире Гоголя либо подчинены внеположным по отношению к ним установкам (сфера фатики), либо пронизаны ложью (пространство информации). В слове гоголевских героев много того, что делает его искаженным, суетным, неистинным. В то же время, поскольку такое слово обладает способностью созидать «вторую» реальность, которая предстает не менее, если не более, истинной, чем реальная действительность, в глазах Гоголя оно становится опасным. Действительно, такое слово обладает свойствами неистинности, ущербности и одновременно способностью к созиданию и утверждению «второй» реальности, причем такой же искаженной, как оно само (слово Хлестакова или «миф» о Чичикове сопоставимы с феноменом неконвенционального слова, о котором шла речь в первой главе). И хотя оно принадлежит персонажу, Гоголь не мог не задумываться над собственным словом о мире. В его мироустроительных возможностях он долгое время не сомневался, однако мера его истинности могла порождать сомнения. Поэтому можно предположить, что у Гоголя возникали серьезнейшие опасения относительно действия его собственного слова о мире, повлекшие за собой мучительные раздумья и изменения в эстетической позиции. Последнее отчетливо проявилось в период создания «Мертвых душ» (особенно при написании второго тома поэмы, призванного, по замыслу Гоголя, сказать не только «укоряющее», но и «подъемлющее» слово, как сам писатель определял его качества в «Выбранных местах из переписки с друзьями» и во втором томе «Мертвых душ»).

Возможно, именно здесь нужно видеть исток душевного, духовного и писательского кризиса Гоголя, поскольку художественно убедительно показать «пути» и «дороги», ведущие к пересозданию мира, – такой была концепция второго и третьего томов «Мертвых душ» – ему не удастся. На пути к новому типу слова о мире Гоголя ожидала трагедия невоплощенности. Ее суть, взятая в аспекте регулятивной функции языка и жанро-речевого подхода, предстанет яснее, если обратиться к аффективным речевым формам и особенностям их функционирования.

Об этом идет речь в третьей главе работы, имеющей название «Аффективно-риторические жанры». Риторические жанры, как и императивные, соотносятся с регулятивной функцией языка. Их назначение – убедить, но не заставить адресата совершить то или иное действие.

Как известно, в поздний период творчества Гоголь возлагал большие надежды на риторику. В первом параграфе главы  «Эволюция аффективных и дидактических жанров в творчестве Гоголя (проповедь, поучение, наказ, наставление)»  проведен анализ соответствующих речевых форм, благодаря чему можно проследить общие закономерности функционирования риторики в текстах Гоголя. При огромном желании писателя повлиять на души читателей с помощью речей героев-резонеров «Мертвых душ», при взятой им установке на действенность риторического слова, конкретный материал убеждает в обратном.

В ранних повестях Гоголя представители духовенства – основные носители риторического слова (попович в «Сорочинской ярмарке», дьяк в «Ночи перед Рождеством») – обрисованы в сниженном, пародийном ключе. Действенность риторического слова тоже подвергается сомнению. В «Вечере накануне Ивана Купала» запретного слова отца Афанасия не слушается сначала Басаврюк, а потом Петро, что становится одной из причин гибели последнего. Финал повести (всхлипывания черта, крик гайворонов) убеждает в том, что в сознании Гоголя сила слова, произнесенного с добрым намерением и с желанием предупредить беду, заметно уступает темным, дьявольским силам. Их преимущество в том, что они древнее, ближе к первобытным стихиям, чем риторическое слово, появившееся значительно позднее, с возникновением религии и культуры.

В «Ночи перед Рождеством» исподволь проводится мысль о том, что визуальный образ, действующий не на разум, а непосредственно на эмоции, подсознательно и помимо воли человека, оказывается сильнее слова проповеди или нравоучения.

Интересные ситуации, в которых раскрываются оттенки смысла, связанные с действенностью риторического слова, встречаются во многих произведениях Гоголя: в «Старосветских помещиках», «Тарасе Бульбе», «Невском проспекте» и «Портрете», «Ревизоре» и «Игроках», в «Мертвых душах». Эффективность риторического слова заметно ослаблена по сравнению с другими типами слова, выполняющими регулятивную функцию языка, независимо от изначальной коммуникативной цели. Единственное произведение, где риторика реализует свои возможности в полной мере, – это «Тарас Бульба». Немаловажно, что события повести отнесены к далекому прошлому.

В современном же мире риторические жанры часто находятся в соприкосновении с визуальным образом, причем визуальный образ (портрет, картина) оказывается сильнее риторики, благодаря более прямому способу воздействия (объект воздействия – душа человека, его эмоции, тогда как воздействие риторическим словом опосредовано разумом).

Отдельной жизнью живет у Гоголя спор. Второй параграф  «Поэтика спора в произведениях Гоголя»  посвящен анализу особенностей этого жанра и его основных разновидностей.

Герои Гоголя спорят довольно часто. Они гораздо менее озабочены установлением истины, чем необходимостью отстоять свою точку зрения и убедить другого в своей правоте, приподнявшись за счет этого в общественном мнении и в своих глазах. Таким образом, спор в интерпретации Гоголя легко трансформируется из информативно-аффективного жанра в аффективный. При этом, однако, коммуникативная цель – убеждение – почти никогда не бывает достигнута.

Спор возникает будто бы на пустом месте, из-за мелочей жизни, зачастую довольно пошлых (из-за способа брать взятки, карточных неурядиц, модных фестончиков и оборочек, «гнедого и чагравого» и т.д.), и так же легко заканчивается, как начинается. Спор не влияет на фабулу, в отличие от ссоры (которая свидетельствует об обострении отношений или об их разрыве), но не заметить этот жанр в произведениях Гоголя невозможно. Предмет спора, как правило, субъективен и едва ли верифицируем. Арсенал средств убеждения достаточно невелик и однообразен. Причина спора не только в том, что люди видят одни и те же реалии по-разному, но и в том, что вещи, из-за которых спорят, часто наделяются свойствами живых существ и оказываются более значимыми, чем люди.

Итак, спор живет отдельной жизнью, но на него распространяется та общая тенденция трансформации риторических жанров, согласно которой труднодостижима конечная цель – воздействие. Это вновь возвращает к истокам трагедии Гоголя-художника.

В Заключении подводятся итоги исследования.

Основные положения диссертации отражены в публикациях:

  1. Николаева П. В. Как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем // Русская речь. М., 2007. № 3. 0,4 п.л.
  2. Николаева П. В. О неконвенциональном слове в творчестве Н. В. Гоголя // Филологические науки. М., 2007. № 4. 0,5 п.л.
  1. Николаева П. В. Об идиллических мотивах в творчестве Н. В. Гоголя // Жанрологический сборник. Елец: «Елец. гос. ун-т им. И.А. Бунина», 2004. Вып. 1. 0,4 п.л.
  2. Николаева П. В. Италия и Германия в художественном мире Н. В. Гоголя // Филологические штудии: Сб. науч. тр. Иваново: «Иван. гос. ун-т», 2005. Вып. 9. 0,4 п.л.
  3. Николаева П. В. О жанровом подходе к изучению школьного курса литературы (на материале третьей главы I тома поэмы Н. В. Гоголя «Мертвые души» // Культурологический подход к преподаванию литературы в современной школе: Сб. науч. ст. Иваново: «Иван. гос. унт», 2005. 0,5 п.л.
  4. Николаева П.В. Проблема инонационального и система первичных речевых жанров в произведениях Н. В. Гоголя // Материалы XIII Междунар. конф. «Ломоносов». М.: «МГУ», 2006. Т. 3. 0,1 п.л.
  5. Николаева П. В. О национальном своеобразии речевого поведения героев Н. В. Гоголя // Литература в диалоге культур: Материалы Междунар. науч. конф. Ростов-на-Дону: «Рост. гос. ун-т», 2006. Вып. 4. 0,4 п.л.
  6. Николаева П. В. Мотив невыполненной просьбы в петербургских повестях Н. В. Гоголя // Поэтика и лингвистика: Материалы науч. конф, посвященной 100-летию со дня рождения Р. Р. Гельгардта. Тверь: «Твер. гос. ун-т», 2006. 0,1 п.л.
  7. Николаева П. В. Этикетные речевые жанры в «Мертвых душах» Н. В. Гоголя // Проблемы школьного и вузовского анализа литературного произведения в жанрово-родовом аспекте: теория, содержание, технология: Сб. науч.-метод. ст. Иваново: «Иван. гос. ун-т», 2006. 0,5 п.л.
  8. Николаева П. В. Метаморфозы пространства – метаморфозы жанра в раннем творчестве Н. В. Гоголя // Малые жанры: теория и история: Сб. науч. ст. Иваново: «Иван. гос. ун-т», 2006. 0,5 п.л.
  9. Николаева П. В. Совет как средство создания комического эффекта в произведениях Н. В. Гоголя // Грехнёвские чтения: Сб. науч. тр. Н. Новгород: Изд. Ю. А. Николаев, 2007. Вып. 4. 0,4 п.л.
  10. Николаева П. В. От сплетни к мифу: «Похождения Чичикова» в свете теории речевых жанров // Малые жанры: теория и история: Сб. науч. ст. Иваново: «Иван. гос. ун-т», 2007. 0,5 п.л.
  11. Николаева П. В. Следы архаической традиции в творчестве Н. В. Гоголя: О магическом потенциале слова // Н. В. Гоголь и народная культура: Седьмые Гоголевские чтения: Материалы докл. и сообщ. междунар. конф. М.: «ЧеРо», 2008. 0,5 п.л.

[1] Бахтин М.М. Проблема речевых жанров // Собр. соч.: В 7 т. М., 1997. Т. 5. С. 159.

[2] Потебня А.А. Слово и миф. М., 1989. С. 206.

[3] Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений: В 14 т. М., 1937 – 1952. Т. 1. С. 167. В дальнейшем ссылки на это издание приводятся в тексте с указанием номера тома и страницы.

[4] Винокур Т.Г. Говорящий и слушающий: Варианты речевого поведения. М., 2005. С. 108.

[5] Прозоров В.В. Молва как филологическая проблема // Филол. науки. 1998. № 3. С. 73.



 





<


 
2013 www.disus.ru - «Бесплатная научная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.