WWW.DISUS.RU

БЕСПЛАТНАЯ НАУЧНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

 

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 12 |
-- [ Страница 1 ] --

Федеральное агентство по образованию

Ульяновский государственный университет

Философия о знании и познании: актуальные проблемы

Материалы Всероссийской

научной конференции

(Ульяновск, 1819 июня 2010)

Ульяновск

2010

УДК 008 (091)+32.001

ББК 80+60.22.1 г, 87.4 г.

Рецензенты:

доктор философских наук, профессор В.А. Бажанов

кандидат философских наук, доцент Л.Е. Потанина

Редакторы:

доктор философских наук, профессор кафедры философии

Ульяновского государственного университета Н.Г. Баранец

кандидат физико-математических наук, доцент кафедры алгебро-геометрических вычислений А.Б. Верёвкин

Философия о знании и познании: актуальные проблемы: Материалы Второй Всероссийской научной конференции (Ульяновск, 18-19 июня 2010)/ Под ред. Н.Г. Баранец, А.Б. Верёвкина. Ульяновск: Издательство « » 2010. – 370 с.

ISBN – 978-5-904431-38-9

В сборнике представлены статьи участников Всероссийской научной конференции по проблемам философии познания и науки. Материалы адресованы научным сотрудникам, преподавателям, студентам, работающим в области философии, естественных и гуманитарных наук.

©Коллектив авторов, 2010

От оргкомитета

Целью организаторов конференции было выявить позиции исследовательского сообщества в области гносеологии и философии науки. Для этого были выделены рубрики посвященные проблемам социальной эпистемологии, методологии познания, философии образования и эпистемологии гуманитарных, математических и естественнонаучных дисциплин. Свои работы прислали авторы из Москвы, Новосибирска, Томска, Воронежа, Нижнего Новгорода, Екатеринбурга, Уфы, Омска, а так же из Азербайджана и Украины. Вторая Всероссийская конференция носила для участников преимущественно заочный характер, тем не менее, в Ульяновском государственном университете на факультете гуманитарных наук и социальных технологий было проведено очное заседание, на котором выступили все те, кто сумел приехать.

Полагаем, что определённая актуальность заявляемой проблематики и активный интерес со стороны исследователей позволит нам на следующий год организовать международную очно-заочную конференцию «Философия и методология науки», если в ней примут участие авторы из соседних нам государств. На ней предполагается рассмотреть следующие проблемы: история и концепции науки; гуманитарное, социальное, математическое и естественнонаучное знание как объект рефлексии ученых и эпистемологов; методология научного творчества; традиция и трансляция знания. Предлагается организовать рубрику – «Рецензии и дискуссии», в которой можно будет представить отзывы и рецензии не только на монографии и статьи, но и на диссертации и авторефераты диссертаций по проблемам философии науки и техники, онтологии и теории познания, социальной философии, истории философии. Адрес для переписки в 2010 году: epistemology_2010@mail.ru; в 2011 году epistemology_2011@mail.ru.

Оргкомитет выражает признательность авторам за интересные и содержательные статьи, которые будут полезны специалистам в области гносеологии, науковедения, истории науки и философии образования.

Раздел 1.

Социальная эпистемология о

знании и познании

А.М. Дорожкин

О РАЦИОНАЛЬНЫХ ЗАБЛУЖДЕНИЯХ И НЕРАЦИОНАЛЬНЫХ

ИСТИНАХ

Человеческая история, помимо всего прочего, это история постоянных споров, в ходе которых всегда даются оценочные характеристики, прежде всего такие как истина, ложь и заблуждение. Однако, уже в конце 19 века оценочная характеристика «ложь» выходит из ряда отмеченных, потому что начинает применяться в своем нынешнем понимании – как преднамеренное искажение знания. Так, например, в это время разделение религий на истинные и ложные и в межконфессиональных отношениях и в философии религии признается неверной. Вместо этого появляются различные школы, по-разному трактующие источники религии – мифологическая, антропологическая, психологическая, историческая, социологическая, феноменологическая и др. Все они так или иначе, выдвигая «истинные» источники религиозности, неявно определяют религию не ложью, но заблуждением. Примерно в это же время, по другим причинам, но также гораздо мягче становятся и оценочные характеристики оппонентов в научном дискурсе. Это, кстати сказать, весомо отразилось на процедуре современной защиты диссертаций на соискание различных степеней различных наук: хорошо известно, что оппонент там является весьма условным. В традиционном смысле этого слова это уже не оппонент.

Все вышеотмеченное означает прежде всего, что «заблуждение» как бы отобрало у «лжи» довольно значительную часть знаний, конечно в плане оценки последнего. Обратим при этом особое внимание на одно важное для нас обстоятельство: ложь не бывает оценочной характеристикой «для себя», то есть для своих знаний, она предназначена для трансляции. Никто ведь не будет копить ложные знания для собственного употребления, будучи уверенным в том, что они ложные. Исключением здесь будет лишь случай, если ложные знания копятся для будущей их передачи с определенными целями. Со знаниями, являющимися заблуждениями картина будет несколько иная, то есть все будет гораздо сложнее.

Мы оставим на время обсуждение особенностей трансляции знания и его оценок и немного поговорим об истине, заблуждении, рациональности и нерациональности. В заглавии данного сообщения выведено ведь именно такое сочетание. Здесь во-первых отметим, что среди имеющихся характеристик знания, по нашим представлениям, в эпистемологии можно выделить неустойчивые и устойчивые характеристики. К последним относятся истина, ложь и заблуждение. А такие характеристики, как вероятностный, ошибочный, неопределенностный и т.п. являются, как бы, промежуточными характеристиками знаний в том смысле, что от них стараются перейти к первой группе оценок. Вторая группа считается результатом определенной недоработки эпистемологического или методологического анализа знаний. Это, кстати сказать, отличает (и не в лучшую сторону) эпистемологию и философию науки в целом от непосредственно научных знаний, где вероятность давно уже стала «законной», то есть завершенной характеристикой научных знаний.



Во-вторых, можно напомнить хорошо известный факт пересмотра представлений о рациональном, нерациональном и иррациональном, происходящем сегодня. В соответствии с этим, новый тип рациональности допускает довольно широкий ряд гносеологических выводов и операций определять как рациональные. Поскольку это ныне хорошо известно, не будем обсуждать обстоятельно все особенности нового типа рациональности, отметим другое: Истина и заблуждение – это оценочные характеристики знания. Рациональное и нерациональное – это также оценочные характеристики. Тогда выходит, что определение истины или заблуждения как рациональных или нерациональных есть оценка оценки. Спрашивается, в каких случаях допустимы такие сложные выводы? Ответ на этот вопрос, как нам представляется неоднозначен и требует дополнительных рассуждений.

В третьих, как уже отмечалось, человеческая история представима в одном из своих аспектов, как история постоянных споров. Выберем одну из тем споров, - пусть это будут споры между представителями атеистической и религиозной позиций. Данные споры в истории имели самые разнообразные выходы, но цивилизованными результатами их были заявления об истинности своих убеждений и заблуждении оппонентов. Так вот, несмотря на то что результаты были цивилизованными, споры с такими выводами лишь с большой «натяжкой» можно назвать рациональным мероприятием, как эту рациональность не понимай - по старому или по новому, ибо изначальные позиции сторон в ходе таких споров практически не менялась. Впрочем, определенную долю рациональности это споры все же имели. Польза от таких споров была лишь в приобретении круга сторонников. Причем, такая цель могла быть заложена изначально (вспомним недавно сказанное о цели накопления ложных знаний), то есть спор и не предназначался для убеждения противника в том что он заблуждается, но лишь для того, чтобы в глазах наблюдателей данного спора своя позиция выглядела предпочтительней, чем позиция противника. Как уже отмечалось, рациональность таких целей имеет место, однако, она не имеет отношения к выяснению позиций спорящих, - точнее, - к определению позиций как истины или заблуждения. Любой спор, затеваемый при уверенности в сохранении своей точки зрения и точки зрения противника в неприкосновенности рациональным быть не может: он не приближает к истине он даже не упрочивает истинности своей позиции. Это спор «на публику» и ради публики, как сейчас принято говорить, для формирования собственного электората.

Правда, в таком споре можно усмотреть еще один аспект рациональности – проявление позиций сторон. Вспомним спор оберштурмбанфюрера Штирлица и пастора Шлага. В этом споре не было слушателей (если не считать телезрителей знаменитого сериала); стороны заранее были убеждены в том, что они не сойдут со своих позиций, но, тем не менее, результатом спора было нахождение общих позиций, необходимых для дальнейшего сотрудничества. Все это так. И конечно, нахождение поводов для сотрудничества важно и ценно, однако заметим, что прояснение позиций произошло по другому поводу, а существа спора – на чьей стороне истина, а кто заблуждается – выводы не затронули. Просто в ходе спора была произведена замена предмета спора и поэтому был найден компромисс – вывод о необходимости противодействия фашизму.

Из только что приведенного рассуждения, между прочим, можно сделать вывод о том, что рациональным можно назвать то что приближает нас к истине, а нерациональным, соответственно, наоборот – то что определено как заблуждение. Повременим, однако с таким выводом и рассмотрим чуть подробнее аспект трансляции, о котором мы уже несколько раз намекали в ходе предыдущих рассуждений. Сначала отметим, что транслируются, вообще говоря не истины и заблуждения сами по себе, а знания, или по другому говоря, некоторая информация. Истина и заблуждение, также как и ложь, являются оценочными характеристиками этой самой информации. Так что правильнее было бы транслировать просто знания и уж самому человеку, получившему определенную информацию, предоставить право решать истина она или нет. Однако, что называется сплошь и рядом, мы наряду с информацией транслируем и их оценки. При этом взаимоотношения между истиной и заблуждением отнюдь не равноценны. Любой производимое и передаваемое нами знание всегда претендует на истинностные характеристики. Производить заблуждения, знать и объявлять (то есть транслировать их именно как таковые) никому не придет в голову. Это и отличает заблуждение от лжи. Там трансляция лжи возможна, более того, эта процедура в определенном смысле (для определенных целей) рациональна.

Итак, мы транслируем собственные знания не сами по себе, но с характеристикой «истина». И это считается рациональным. Рациональным также считается объявить знание альтернативное нашему заблуждением. А раз так, то передавать их кому-либо без характеристики «заблуждение», а просто, без каких бы то ни было характеристик нерационально – ведь этому знанию могут поверить как истинному и это приведет к уменьшению числа сторонников. При этом мы конечно, упускаем из рассмотрения более сложный расчет, когда знание, полагаемое нами заблуждением все же передается без предупреждений об этом для того, чтобы получивший их и сделавший самостоятельный вывод об их истинности и впоследствии убедившийся в своей неспособности к такого рода выводам, сам просил бы вас делать передаваемым для него знаниям оценочные характеристики.

Из этих кратких рассуждений следует, что, во-первых, рациональными или нерациональными истины или заблуждения становятся в случае их трансляции. Во-вторых, - в процедуре трансляции рациональными должны быть собственные истины и заблуждения оппонента. И наоборот, - транслировать собственные знания с пометкой «заблуждение» а знания оппонента с пометкой «истина» - нерационально. Легко видеть, что сама рациональность здесь по сути дела отождествлена с выгодностью, однако это не должно лишать рациональность ее статуса: как ее ни назови,- все равно рациональнее поступать именно так, а не иначе.

Прежде чем делать окончательные выводы, посмотрим на предмет наших рассуждений с другой стороны. Дело в том, что для заявлений об истинности и заблуждении каких-либо знаний – своих или чужих должны быть использованы какие-то критерии. Здесь небезынтересным является анализ разницы в критериальной оценке своих и чужих знаний, обусловленной не столько психологическими, сколько методологическими аспектами деятельности, но в силу ограниченности данной работы, здесь такого анализа проводить не будем и примем условно, что оценки разных знаний одинаковы. И даже если принять такое упрощение ситуации, то нужно признать, что сегодня у нас практически (именно практически) нет возможности сделать заключение об истинности какого-либо знания, потому что никакое конечное число единичных фактов (а мы всегда вынуждены иметь дело только с ними), подтверждающих конкретное положение не дает нам для этого оснований. С другой стороны, - единственный опровергающий факт сразу же дает нам полное основание для оценки того или иного знания как заблуждения. И это не придумано автором этих строк, - это суть принципа фальсификации в философии науки, выдвинутого К. Поппером и принятого ныне всеми как неопровержимый. В свете таких доводов нужно признать, что наиболее рациональным является нахождение именно заблуждений и своих и оппонента, а поиск истины, - своей или чужой, – нерационален.

Теперь мы имеем две противоположные установки рациональной деятельности. Одна утверждает рациональным поиск истины, другая - поиск заблуждений. Какую из них признать истинной, а какую – заблуждением? Нам представляется, что ответа на этот вопрос дать нельзя, потому, что он выводит нас за границы применимости нынешних понятий истинности и заблуждения, основанных на критерии проверяемости, причем проверяемости вообще, а не только на практике.

К сожалению, мы ничего не можем сказать о критериальных оценках, - точнее о мнении о действенности критериальных оценок в религии сегодня, но современная наука развивается так, что в ее анналах быстрыми темпами растет число непроверяемых знаний. Еще в начале ХХ века – в период развития квантовой механики некоторые из физиков, - например, Йордан и Гейзенберг, считали, что микрообъект реально не существует, а является производным от интеллектуальной деятельности субъекта. Эту позицию поддерживали и ряд философов, - например Рейхенбах. В 70 –х годах ХХ века Фейнман, возможно излишне резко писал, что физика не дает нам знаний о природе вещей, но благодаря ей мы узнаем определенное количество полезных для практики вещей – не более.

Наконец, современные научные знания, - такие, например, как антропный принцип, заявление о потеплении климата на Земле, последствия ядерной зимы, модели ископаемых ящеров - все это просто не проверяемо - кстати, кое-что к счастью не проверяемо. А появление такого научно-исследовательского инструмента как машинный эксперимент, ни по каким ныне существующим параметрам научности не может быть назван не только абсолютным, но и достаточным критерием истинности многих положений. Такие положения науки могут быть названы в соответствии с имеющимися критериями, лишь правдоподобными гипотезами. А, следовательно, по нынешним критериям научности такие знания могут в любой момент оказаться заблуждениями, а истиной им стать очень и очень сложно. Их ныне и приходится классифицировать как гипотетические, вероятностные, неопределенностные и т.п. Наука же, что называется, не стесняясь такого их статуса, работает с ними так, как будто это есть знания истинностные, то есть применяет их как основания для дальнейшего производства знания. Такой прием был разработан примерно в середине XIX века и получил название гипотетико–дедуктивного; он показал свою эффективность и ныне применяется в науке все с большими и большими вариациями. Подчас, единственным критерием выдвижения такого научного положения является соображение о его рациональности или нерациональности - не более. Но в таком случае также приходится констатировать, что, собственно говоря, рациональным является не установление одного какого-либо положения как истинного, а замена его на другое положение, последнее же возможно, когда первое будет объявлено заблуждением. И в этом смысле любое новое положение уже заранее как бы готовится стать заблуждением.

Подводя итог своим кратким и, возможно, неточным рассуждениям, отмечу, что если имеющиеся тенденции в философии,- а точнее опора на рациональность и нерациональность как оценочные характеристики в гносеологии и методологии, - не претерпят существенных изменений, истина и заблуждение будут все более утрачивать четкие характеристики разграничения и приобретать черты сходства. Гипотетичность, вероятность, неопределенность и т.п. все более будут вытеснять истину и заблуждение в качестве оценок, причем окончательных оценок знания. И этот вывод касается не только оценок существующего, наличного знания, - это целевые установки построения нового знания, - истина вымывается и оттуда. Нужно, правда отметить, что для истины остается возможность обогатиться онтологическими аспектами, то есть из чисто гносеологического понятия стать онтологическими или как-то иначе расширить сферу своего использования, однако анализ такого течения событий выходит за рамки моей компетенции.

В дополнение к вышеотмеченному, хотелось бы сделать еще одно замечание, касающееся еще одного понятия, имеющего отношение к обсуждаемым, но не упомянутым пока, это – сомнение. Довольно часто и неоправданно человека, высказывающего сомнение причисляют к скептикам, а то и к агностикам. Последнее совсем уж неверно, ведь агностики, отрицая возможность узнать что-то, отрицают это без каких- либо сомнений. Скептик же сомневается, но его сомнение носит особый характер. И далеко не любой сомневающийся может быть назван скептиком. Попробую объяснить, что при этом имею в виду. Дело в том, что сомнение бывает, если можно так выразиться, больным и здоровым. Сомнение является «больным» когда оно самодостаточно, - оно заявляет о себе и не старается выяснить свои причины и тем более каким-то образом разрешиться. «Здоровое» же является стимулом к дальнейшему поиску, прежде всего на пути собственного разрешения. Причем разрешение «здорового» сомнения не означает, что оно снимается абсолютно и навсегда. Сомнение (конкретное) действительно снимается, но таким образом, что на смену ему приходит другое сомнение и такой процесс идет постоянно. Именно «здоровое» сомнение является гносеологическим и методологическим аналогом онтологической вероятности. Последняя же, как уже отмечалось, является ныне в естествознании устойчивой окончательной характеристикой описания объекта. Вероятность это не мера нашего незнания, а реальная характеристика реального объекта. В методологии последнее означает, что доля сомнения в конкретном знании должна вообще присутствовать всегда, для того, чтобы никакое знание не превращалось бы в абсолют. Конкретная форма знания в конкретной ситуации может и не содержать элементов сомнения, подобно тому как конкретное знание может быть представлено на основании метафизической картины мира. Но это не означает, что метафизическая картина мира верна абсолютно. Просто рациональнее в конкретной ситуации представить знание таким образом. При этом мы не сомневаемся в том, что метафизическая картина мира вообще – это заблуждение. Верная картина мира, то есть истинная картина мира - диалектическая. Но рациональнее нам в конкретной ситуации рисовать метафизическую, то есть опираться на заблуждение. Выход из такой ситуации, по нашему мнению, единственный - принять рациональную метафизическую картину мира с определенным элементом потенциального сомнения. Последнее и позволит при сменившихся обстоятельствах изменить метафизическую картину на диалектическую.





Н.Г. Баранец, А.Б. Верёвкин

К проблеме демаркации научного и ненаучного знания

Проблема разделения научного и ненаучного знания одна из наиболее обсуждавшихся в эпистемологии ХХ века. Она возникла в рамках позитивистской философии с того момента, когда О. Конт представил интеллектуальную историю человечества, как смену этапов от религиозного к метафизическому и далее к позитивному или научному. С этого времени и возникает задача «очищения» науки от метафизического знания и шире от ненаучного, что пытались сделать эмпириокритицисты и логические позитивисты.

Горячие споры среди ученых о критериях и признаках научности, образование комиссий по лженаукам, которые должны оценивать уровень научности исследований, свидетельствует о том, что для научного сообщества эта тема достаточно важна и актуальна. В этой статье мы попытаемся разобраться, на какие проблемы, подразделяется проблема демаркации научного и ненаучного знания, и почему она собственно возникла.

Для научного сообщества, которое становилось в условиях определённой конкуренции с другими эпистемическими сообществами, производящими знание, было принципиально важно доказать свою бльшую эффективность в плане производства нового, полезного и точного знания. На самом деле, если сравнить влияние науки на современное общество с влиянием любого ненаучного познавательного института, в том числе религиозного, то наука за редчайшими исключениями выиграет это соревнование. Результаты научной деятельности обеспечивают технологическое преуспевание человечества, его текущее выживание, что совершенно ясно и для любого антисциентиста, пусть даже не соглашающегося со стратегической полезностью результатов НТР. Расходы государства на науку в развитых странах составляют от 1,5% до 7% бюджетных расходов, при постоянном росте внебюджетного финансирования, сопоставимого по величине и порой даже превосходящего государственные расходы. Например, в 1998-ом году обеспеченность финансированием научных исследований в среднем на одного исследователя составляли в долларовом исчислении: в США 162 тыс., Японии – 74 тыс., Германии – 74 тыс., Великобритании 71 тыс., а в России только 10 тыс. [1, с. 208]. Известно также, что государства редко финансируют то, что общепринято относить к псевдо-пара-квази-науке (за исключением тех нечастых случаев, когда респектабельное дисциплинарно-научное сообщество проигрывало в борьбе за лидерство маргинальному направлению, или группе исследователей, придерживавшихся ложных идей или методов). То есть, по-существу, представителями академического сообщества начата борьба не столько за государственную поддержку, сколько за массовое сознание, преимущественно формируемое современными СМИ.

Учёные, принявшие на себя роль экспертов и некоторые философы-эпистемологи, участвующие в работе комиссий, борются не с вненаучным знанием (художественным, мифологическим, философским, религиозным), а околонаучным, претендующим на приобретение научного статуса (которые определяются как паранаука, квазинаука, псевдонаука, антинаука). Ученые борются с мимикрирущим под науку знанием, стремящимся использовать авторитет науки, и тем самым её обесценивающим.

По большому счёту, обычному человеку, как потребителю некоего интеллектуального продукта, не важно знать – кем оно произведено: астрономом или астрологом, ученым-медиком или гомеопатом от народной медицины. Для потребителя важно, чтобы это знание правильно «работало». То есть, чтобы оно носило истинный, воспроизводимый характер. Демаркация научного и ненаучного знания это внутринаучная проблема, связанная с осознанием того, что один и тот же познавательный алгоритм может дать как истинное, так и ложное знание. Поэтому научное сообщество стремится создать такую систему оценки методов, которая позволила бы доказывать достоверность производимых результатов. Но при этом, как показывает история науки, научное сообщество, живущее на основании определенных правил и норм, направленных на производство качественного научного продукта, может продуцировать и ложные мнения. С этим никто не спорит, но неявное допущение состоит в том, что наука, в отличие от иных эпистемических систем, потенциально обладает некоторым механизмом самоочищения от произведённых ошибок. Что и отождествляется с понятием «научности».

Существует множество походов к выявлению признаков научности. Отечественные эпистемологии отмечали неоднозначность и изменчивость критериев научности. В.В. Ильин назвал инвариантными стандартами научности: истинность (объективность и достоверность), критицизм, логическую обоснованность (доказательность) и опытную обоснованность (оправданность) [2]. Известна его система критериев научности: логических (непротиворечивость, независимость аксиом и полнота), эмпирических (верифицируемость и фальсифицируемость), экстралогических и внеэмпирических (простота, красота, эвристичность, конструктивность, нетривиальность, информативность, логическое единство, концептуальность, когерентная обоснованность, оптимальность, эстетичность и прагматичность).

Кстати, обоснованность некоторых из критериев научности в этой системе вызывает определенные сомнения. Так, независимость аксиом, конструктивность скорее относятся к эстетическому критерию, к требованию обозримости и минимальности первоначальных допущений. Что невозможно выдержать даже в самых простых, но достаточно содержательных теориях. Критерий же фальсифицируемости в реальной научной практике фактически не применим, а исследуется постфактум в исторической перспективе при оценке развития научных теорий. Фальсифицируемость научной теории это продукт её исторического развития, но не то, что оценивается в момент создания самим автором. Фальсифицируемость это результат как естественного развития, углубления научного знания, так и действия принципов и норм научного сообщества, реализация принципа требования критичности, а это относиться скорее не к механизму продуцирования знания, а его принятия и проверки.

Г.Б. Жданов называет критерии, позволяющие провести «достаточно четкую границу между естественнонаучным знанием и паранауками различного сорта, хотя убеждение в степени достоверности тех или иных результатов, достигнутых в естественнонаучном знании, и разделяемых подавляющим большинством мирового сообщества ученых в известной мере связана с опытом, субъективным мнением и интуицией наиболее авторитетных представителей ученого мира» [3, с. 93]. Он относит сюда критерии наблюдения и наблюдаемости, эксперимент, измерения при переходе от открытия к гипотезе и моделированию явлений, эвристичность, развитие новых технологий.

Исследование реальной истории науки заставило науковедов усомниться в верности выделения сущностных черт самой науки и её критериев. А.П. Огурцов в своем выступлении на круглом столе «Псевдонаучное знание в современной культуре» (2001) поставил под сомнение достаточность общепризнанных, инвариантных критериев (проверяемость, прогностичность, доказательность, потенциальная опровержимость) для определения специфики научной рациональности [4, с. 16]. В.Н. Порус, участвовавший в этой дискуссии, также отметил несовершенство критериального подхода. Попытка определения научной рациональности через систему критериев, фиксируемых научным сообществом – соблазнительна своей кажущейся простотой и полезностью. Ведь если набор таких критериев будет определён, тогда легко решится проблема разграничения научного и ненаучного знания. Но все попытки обнаружить неизменные критерии научности и научной рациональности пока что оказались малоуспешны. Исследователи не могут выйти из порочного логического круга, выясняя «рациональна ли сама система критериев рациональности»? В.Н. Порус настаивал, что все споры о границах научной рациональности будут заходить в тупик, пока в философии науки будут искать универсальные критерии научности и рациональности, не учитывая истории развития науки.

Если суммировать итоги этих исследований по специфике научного знания и критериях научности, получится, что ключевыми для демаркации научного и ненаучного знания чаще всего называют такие критерии, как истинность, новизна и воспроизводимость.

Реализация критерия истинности порождает массу вопросов: что есть истина, возможно ли получение истинного знания? Критерии истинности знания в гуманитарных, технических, естественных и математических науках столь различны, что говорить об универсальных критериях истинности научного знания вообще не приходиться. Таким образом, существенным для эпистемологических исследований является осмысление специфики критериев научности для знания разных типов. Эта проблема ещё не решена, и существенных сдвигов в её разрешении не наблюдается, несмотря на огромное число литературы по этому поводу. В сущности, эпистемологии мало продвинулись в понимании специфики гуманитарного и естественнонаучного знания со времени неокантианцев.

Некоторые исследователи отрицают возможность получения истинного знания вообще. Их логика рассуждений такова: «Если у каждой теории свои собственные основания, укоренённые в контексте её возникновения, то и выводы относительно предмета изучения тоже каждый раз свои, не совпадающие с выводами теорий-конкурентов. При этом каждый претендует на истину. Может ли так быть, что предмет один, а истин много? Если исходить из того, что знание формируются контекстом, который изменчив, историчен, а не предметом изучения, то положительный ответ на этот вопрос предопределен и релятивизм неизбежен. Или субъект со всей его контекстуальной неустойчивостью должен быть удален из логики (как это было в классической науке), и тогда истина одна, релятивизма нет. Или субъект и его деятельность становятся центральными понятиями при исследовании науки, и тогда релятивизм неизбежен. Истины нет, но есть творчество» [5, с. 5152].

Создано множество концепций истины: корреспондентская, когерентная, прагматическая, конвенциональная, семантическая и дефляционистская. Сложилось мнение, что понятие «истины» избыточно для логико-гносеологического анализа науки. Вместо понятия «истина» предлагается использовать понятие «смысл» и «значение». Понятие «смысл» нейтрально относительно истины и лжи, что, по мнению А.П. Огурцова, отражает ситуацию современной науки – многообразие теорий, которые построены на минимальном и нередко одном и том же эмпирическом базисе и которые полемизируют друг с другом за право на существование.

Если учитывать исторический аспект этой проблемы, то нужно иметь в виду, что еще Сократ и Платон различали «истину», как продукт эпифании богов, и мнение, как продукт познавательной активности человека. Аристотель уточнил это разделение эпистемы и доксы. Истина это критерий необходимого и доказательного знания (в математике, например), а вероятное правдоподобие является критерием мнения (продукта судебных решений и народных собраний). «В логике аргументации мы имеем дело не с истиной, а с правдоподобием речей и аргументов» [6, с. 66]. Переворот к включению идеи вероятности и правдоподобия был осуществлен Д. Юмом и Г. Лейбницем.

А.П. Огурцов предлагает отказаться от квазитеологических допущений в науке – об «абсолютной истине» и возможности создать единственную теорию для объяснения исследуемой реальности. Вместо них он предлагает строить теорию науки на понятии «правдоподобия», что позволяет допускать их изначальную ошибочность (фальсифицируемость).

Может быть, вместо критерия истины стоит требовать от научного знания достоверности и правдоподобия? Как их достигнуть? За счет работы механизмов этоса научного сообщества, усваиваемых во время трансляции научной традиции. Правильное функционирование сложившихся институтов науки, правил и норм, организующих научную деятельность, экспертных групп оценивающих её, позволит реализоваться критерию достоверности и правдоподобия, но это в свою очередь порождает вопросы о реальном функционировании научного сообщества и действительной реализации норм его этоса.

Споры по этому поводу продолжаются, а критерий истинности в исследованиях эпистемологов превращается в критерий доказуемости в сочетании с правдоподобием.

Критерий новизны не менее сложен с точки зрения его оценки. Есть определенные трудности в гносеологическом плане определения нового знания. А.И. Ракитов сформулировал определение единицы нового знания как того, что отсутствовало когда-либо ранее: «Та или иная единица научного знания считается новой, если она отвечает требованиям научности и к моменту её создания отсутствует в списке ранее установленных научных знаний» [7, с. 42]. А.В. Славин называет новым «любой дискретный элемент знания, обогащающий (расширяющий или углубляющий) существующую систему знаний о мире и удовлетворяющий требованиям нетривиальности (общественной значимости) и научности» [8, с. 50].

Но новое знание может принципиально противоречить сложившейся системе взглядов и господствующей парадигме. Сама постановка новой проблемы может вызывать возражение и оцениваться как лженаучная. Позитивистские положения о смене научных парадигм, о конкуренции научно-исследовательских программ ставят под вопрос возможность своевременной и правильной оценки новых научных идей. Кроме того, система производства нового знания предполагает выведение его из положения незнания в гипотетическое состояние, которое может быть ложными по своему формальному характеру, но истинным по существу поставленной проблемы. Если научный продукт оценивать на этой фазе, то многое из потенциально продуктивного знания может быть категорически отвергнуто, что мы и наблюдаем в истории любой науки. В связи с ускорившимся темпом жизни и промышленным способом научной работы, представляется сомнительным, что принципиально новое знание, которое исследователь вынужден представлять на суд коллег в невызревшем и недооформленном состоянии, будет оценено по справедливости. Не стоит скрывать и того факта, что появление новой конкурирующей теории вызывает необходимость ознакомления с нею, отбирая время и силы от продуктивной работы по накатанному шаблону, что вызывает вполне понятное раздражение в том случае, когда учёный не видит своего места на вновь открытом поле исследования. И поэтому принципиально новые идеи принимаются с бльшим трудом, чем идеи заурядные, лежащие в русле давно одобренного сообществом учёных направления, и сопротивление им может быть не кратковременным. Но новое истинное знание, в конце концов, как все мы надеемся, признаётся, и оно даже входит в программы обучения. Однако и после этого признания оно может оставаться на особом положении: его будут принимать, но не понимать. Например, знаменитый американский физик, Нобелевский лауреат Р. Фейнман сказал: «я смело могу сказать, что квантовой механики никто не понимает». Подобным образом высказывался и советский математик С.Л. Соболев: «квантовую механику нельзя понять, к ней надо привыкнуть». Другой не менее яркий пример реакция Э. Резерфорда на вопрос об его отношении к теории относительности: «А, чепуха. Для нашей работы это не нужно». Это мнение прозвучало в 1923 году, когда теория относительности уже была признана физическим научным сообществом, а Э. Резерфорд был всемирно известным ученым. И подобного рода случаи являются нормой, в силу того, что определение правильных перспектив развития науки, культуры и цивилизации сталкивается с принципиальными сложностями на уровне современной методологии.

Критерий воспроизводимости и практической применимости представляется наиболее надежным и простым. Научный результат должен иметь возможность быть повторенным в любом другом месте при тех же условиях с тем же итогом (это первичное требование для того, чтобы он был признан и принят научным сообществом). Научное знание продуцируется при помощи такой методологической системы, на основании таких норм и правил, которые позволяет иметь алгоритм его производства и проверки. И в этом одно из существенных преимуществ научного знания в его отличии от знания ненаучного. Воспроизводимость научного знания достигается, прежде всего, потому что способ его получения рационален (что не исключает «озарения», «инсайта», результаты которого переводятся и доводятся членам научного сообщества в соответствии с базисными стандартами и нормами рациональности). Научное знание является продуктом рациональных способов, которые сами ученые оценивают как научные (наблюдение, эксперимент, дедуктивный вывод, моделирование, абстрагирование, идеализация и т.д.). Д. Дэвидсон выделил метапринципы рациональности, наиболее важные для исследовательской деятельности. Во-первых, языковая точность требование от исследователя той ясности изложения материала, которую позволяет природа предмета исследования. Во-вторых, соблюдение законов логики или выполнение двух условий – соблюдение минимальной непротиворечивости и применение логических принципов, а это предполагает, что ученый, обладая множеством убеждений, умеет делать необходимый выбор из него. В-третьих, критичность и обоснованность знания и тех методов (принципов и критериев), которые используются в каждом исследовании. В-четвертых, способность решения проблем [9, с. 168170].

Итак, отметим какие проблемы необходимо решать при рассмотрении проблемы демаркации научного и ненаучного знания.

  1. Что мы разделяем? Что такое наука? Почему нет однозначного определения науки? Можно ли выделить ненаучное знание, если нет чёткой системы сущностных признаков научности?
  2. Как учитывать историческую перспективу в изменении статуса научного исследования чтобы не впасть в избыточные антикваризм и презентизм при решении этого вопроса?
  3. С чем сравнивать ненаучное знание? С идеалом гуманитарных, технических, естественных или математических наук? И возможен ли универсальный набор критериев научности? Или же вообще, как предлагают некоторые современные исследователи (например, С.А. Яровенко [10]), следует отказаться от сравнения околонаучного и вненаучного знания с наукой и от изучения их, как самостоятельных феноменов?
  4. Возможен ли принципиальный прорыв в осмыслении феномена ненаучного знания? Не на уровне введения новых псевдопонятий для его оценки, таких как лже-, псевдо-, квази- и пара-науки, а по существу его содержания. И в чем он может состоять?
  5. Имеют ли исследования такого рода перспективное, эвристичное значение для осмысления феномена науки, или же они будут идти по направлению размывания её критериев и признаков?
  6. Как создать общепринятую, ясную систему классификации околонаучных феноменов, с учетом их взаимоотношений с современной наукой и соответствия её критериальным характеристикам?

Исследование выполнено в рамках федеральной целевой программы «Научные и научно-педагогические кадры инновационной России» НК522П/24.

Литература:

  1. Арутюнов В.С., Стрекова Л.Н. «Социологические основы научной деятельности», М.: Наука, 2003, 299 с.
  2. Ильин В.В. «Критерии научности знания», М.: Высшая школа, 1989, 128 с.
  3. Жданов Г.Б. «О необходимых и достаточных критериях достоверности естественнонаучного знания»// Философия науки. Вып. 7: Формирование современной естественнонаучной парадигмы, М., 2001, с. 92–105
  4. «Псевдонаучное знание в современной культуре. Материалы круглого стола»// Вопросы философии, 2001, №6, с. 331
  5. Маркова Л.А. «Перспектива науки: смысл как альтернатива истине»// Эпистемология и философия науки, 2009, №4, с. 48–57
  6. Огурцов А.П. «Альтернатива истине: смысл или правдоподобие?»// Эпистемология и философия науки, 2009, №4, с. 63–67
  7. Ракитов А.И. «Природа научного исследования»// Вопросы философии, 1968, №12, с. 40–52
  8. Славин А.В. «Проблема возникновения нового знания», М., 1976, 294 с.
  9. Шульга Е.Н. «Природа научного познания и критерии рациональности»// Философия науки. Вып. 10, М., 2004, с. 151–171
  10. Яровенко С.А. «Научное и вне-научное знание: мифология демаркации»// Эпистемология и философия науки, 2008, №4, с. 88–107

А.М. Конопкин

Множественность идеалов научности как предпосылка псевдонауки

[1]

Исследования по истории науки, демаркации науки и ненауки, обычно сводятся к исследованиям научного метода. Утверждения о плюралистичности познания, важности ненаучных форм познания не отменяют вопрос о научном методе, причинах его эффективности.

Тематика научного метода популярна, т.к. научный метод часто называют важнейшим критерием отделения науки и ненауки, в противовес другим критериям, которые считаются слишком формальными. Однако разнообразие научных методов со времени появления науки только росло. В 20-м веке была осознана относительность критериев научности, возросло число признанных наук. Проблема отделения науки от ненауки, в свете классических критериев научности казавшаяся несложной, вдруг стала непонятной. Оказалось, что научный метод слишком разнится для разных областей. В результате иногда к ненаучным относились и вполне достоверные методологии. Корни этой проблемы, связанные с разнообразием идеалов научности, исследуются в этой статье.

Идеалы и нормы исследовательской деятельности состоят из норм объяснения и описания, доказательности, строения (организации знаний) [см. Степин, 1981, с.18-19]. Известны как минимум три идеала научности как разные формы научного метода - физикалистский, математический, гуманитарный идеалы, и в каждом из них свои нормы описания, доказательств, строения знаний. Физикалистский идеал знания – это знание, проверяемое опытным путем. Математический идеал знания предполагает истинным то, что является взаимосогласованным, непротиворечивым. Очевидно, что в чистом виде эти идеалы несхожи. «И в физике, и в математике цель — построение дедуктивных схем… В физике — в каком-то смысле близких к реальности, что тем или иным способом проверяется, оценивается. В математике — просто формально верно построенных, без оглядки на какое-то соответствие с реальным миром. В этом физика и математика кардинально различаются вплоть до такой степени, что идеал цели, научности и правильности математики оказывается неприменимым к наукам о реальном мире» [Губин, 2003, с.112].

Своя специфика у гуманитарного идеала научности. Это специфика, связанная с включенностью в познание ценностей, субъекта, а также историчностью объекта, который постоянно изменяется. Характерна также невозможность или ограниченность экспериментальных методов, высокая роль понимания, трудности экстраполяции и обобщения.

Так, юриспруденция - социально-гуманитарная наука, хотя она строится по образцу математики. Обычно при формулировке законов дается некоторая система аксиом в виде ограничения сферы действия, определений используемых понятий, затем, почти как в геометрии, идет вывод и формулировка положений закона. По форме это выглядит достаточно строго; но что с содержанием? Содержательно, в юриспруденции вполне обычны ситуации противоречия между законами. В математике противоречия воспринимаются с ужасом – или вся система неверна, или есть ошибки в формулировке исходных понятий, либо надо что-то делать с противоречием. В юридической же практике противоречия часто они вовсе сохраняются от изменений. Почему же так происходит?

Зачастую сталкиваются нормы, которые имеют равноценный характер, и невозможно отказаться от одной из них. В России, например, экологическая информация не может быть тайной, но с точки зрения другого закона, она может иметь военное значение (авария на атомной подлодке – военная гостайна, а как экологическая катастрофа – нет). В юридической практике это значит вовсе не то, что с системой что-то не так, а то, что найти баланс подчас невозможно, и суды должны руководствоваться интуицией в каждом конкретном деле.

В основе разнообразия идеалов научности лежит разнообразие научных методов, понимания истины, идеалов построения знаний. Трудно найти метод, который использовался бы во всех науках – эксперимента нет в языкознании, истории, медицине, социологи используют анкетирование, неизвестное в истории, а медицинский метод включает выяснение субъективных ощущений пациента. Даже философские методы, которые используются во всех науках, характерны вовсе не только для науки с философией, но и для обыденного или художественного отражения действительности [см. Никифоров, 2006, с.255]. Это говорит о несоизмеримости – как теорий внутри наук, так и самих наук.

Тем не менее, на практике мерилом научности обычно является соответствие физическому или математическому идеалам научности. Попытки сведения других наук к одному идеалу иногда называют теоретико – методологическим редукционизмом (см.: [Кезин]). При радикальном редукционизме ненаучными оказываются целые науки или идеалы научности, которые не соответствуют избранному идеалу. Так, неопозитивисты (Нейрат, Карнап) рассматривали как лишенные смысла предложения, которые не формулируются на языке физики. Поэтому они пытались свести психологию, биологию, геометрию, социальные науки к физике, а математику считали ненаучной [см. Карнап Р., Ган Г., Нейрат О., 2005, с. 23-26].

Известны попытки К. Поппера доказать ненаучность марксизма, психоанализа Фрейда, психологии Альфреда Адлера путем доказательства их нефальсифицируемости [см. Поппер, 1983, с.241-243]. С точки зрения естественнонаучного идеала неточны не только гуманитарные науки. Так, экономику часто упрекают в том, что ее теории нельзя ни верифицировать, ни фальсифицировать, а также в том, что она не имеет прогностической силы (см. [Stewart]). Психиатрию и психологию иногда причисляют к псевдонаукам, указывая на то, что у психиатров нет четкого понимания болезней, которые они лечат, их происхождения и методов лечения [см. Власова, 2007, с. 184]. Известны противостояния по вопросу об истоках человеческого поведения – «воспитатели» против «природников», физики против геологов и биологов в вопросе о возрасте Земли [см. Хеллман, 2007, с. 145-162, 231-252]. Есть попытки и в обратном направлении - сторонники гуманитарного идеала часто предлагают переделать естествознание, чтобы оно давало только позитивные в моральном и социальном аспектах результаты (Л.Толстой, Г.Маркузе) (см.: [Кезин]).

Не слишком удачны были попытки редукции к математическому идеалу. Философии, медицине, физике пытались придать научный вид приведением к геометрии, настолько геометрия Евклида поражала своей формой построения. Т. Гоббс, Б. Спиноза, Р.Декарт строили свои трактаты как геометрические работы – набор аксиом, теорем, доказательства. «Геометрическое» построение трактатов должно было обеспечить строгое доказательство. Однако построить научную этику или философию таким способом не удалось.

Поэтому многие конфликты, которые по форме выглядят как конфликт науки и ненауки, могут быть интерпретированы лишь как конфликты разных идеалов научности. Так, есть стремление свести экономику к идеалу доказательной науки с прогностическими функциями, но есть основания понимать ее как искусство, в котором велика роль случайности, субъективности. Так же, стремление понимать психиатрию как эмпирическую науку, поиск и определение в строгой форме психических патологий, с указанием физиологических основ этих патологий сталкивается с пониманием психиатрии как неточной науки с большой доли творчества и отсутствием строгих критериев нормы и патологии. Затруднительно определить, какой подход более научен в каждом случае.

Это говорит в пользу того, что при определении научности одним из первых должно быть понимание того, является ли рассматриваемое знание ненаучным или научным относительно одного из идеалов или относительно науки вообще? Более тщательное рассмотрение с применением других критериев будет необходимо, только если противоречие возникает сразу с несколькими признанными идеалами.

Литература:

  1. Степин В.С. Идеалы и нормы в динамике научного поиска / В.С. Степин // Идеалы и нормы научного исследования. – Мн.: Изд-во БГУ, 1981. – 432 с.
  2. Губин В.Б. Об отношении математики к реальности / В.Б. Губин // Математика и опыт / Под ред. А.Г. Барабашева. — М.: М 33 Изд-во МГУ, 2003. - 624 с.
  3. Никифоров А.Л. Философия науки: история и теория (учебное пособие): М.: Идея – Пресс, 2006. – 264 с.
  4. Кезин А.В. Идеалы научности и паранаука [Электронный ресурс] / А.В. Кезин. – Режим доступа: http://www.philosophy.ru/iphras/library/ruspaper/kezin1.htm
  5. Карнап Р., Ган Г., Нейрат О. Научное миропонимание — Венский кружок / Р. Карнап, Г. Ган, О. Нейрат // Логос. – 2005. - №2. - с. 13-27.
  6. Поппер К. Логика и рост научного знания. М.: Изд-во «Прогресс», 1983. – 604 с.
  7. Stewart M. The management myth [Электронный ресурс] / M. Stewart // The Atlantic. – 2006. - №5. - Режим доступа: http://www.theatlantic.com/doc/200606/stewart-business
  8. Власова О.А. Антипсихиатрия: становление и развитие (монография). — Москва: Изд–во РГСУ «Союз», 2006. — 221 с.
  9. Хеллман Х. Великие противостояния в науке. Десять самых захватывающих диспутов. Пер. с англ. – М.: ООО «И. Д. Вильямс», 2007. – 320 с.

Л.Б. Михайлова

Две системы знания:

сравнительный анализ науки и религии в свете

эпистемологической проблематики

Мировая культура насыщена примерами причудливых, с трудом мыслимых сочетаний религиозных представлений и научных знаний, то стимулирующих и дополняющих друг друга, то вступающих в конфронтацию и опровергающих взаимные претензии на обладание истиной. Именно это стремление к «безусловной истинности» и градации всех возможных высказываний в системе «истина - ложь» и стало тем полем битвы, на котором столкнулись научный и религиозный способы постижения макро- и микрокосма, мира и человека.

Очевидно, что наука и религия – два разных типа мировосприятия, две принципиально отличающиеся области человеческой деятельности. Выражая разные способы постижения действительности и принципы взаимодействия с ней, наука и религия не могут быть совмещены в одной плоскости как взаимодополняющие компоненты единой системы. (Хотя в рамках индивидуального сознания научно-исследовательская деятельность и религиозные установки могут уживаться вполне бесконфликтно.)

Сопоставление науки и религии как типов мировоззрения позволяет увидеть те принципиальные отличия в самих основаниях научного и религиозного подходов к реальности, которые обуславливают их существование в разных плоскостях культурного универсума.

Во-первых, научная и религиозная мировоззренческие системы отличаются по типу онтологичности. Любое научное построение, будь то теория, концепция или обобщающая система, носит гипотетически-условный характер. Она всегда ограничена определенной сферой реальности и имеет весьма конкретные условия применимости (т.е. заданную область истинности). Кроме того, стремясь к максимальному расширению горизонта знания, наука признает существование целого ряда вопросов, на которые она не может дать окончательного ответа (вспомним главные «камни преткновения» – возникновение вселенной, жизни и человека). Т.е. научному типу мировоззрения всегда присуща принципиальная неполнота и незавершенность.

В отличие от науки, религия претендует на выражение глубинных оснований реальности во всей ее целостности, создавая всеохватную, завершенную и абсолютную мировоззренческую систему, истины которой незыблемы, неизменны, внеконтекстуальны и универсальны.

Во-вторых, наука и религия отличаются по характеру веры. Противопоставление науки и религии как области знания и области веры осталось далеко в прошлом. Сегодня ни у кого не вызывает сомнения тот факт, что принятие на веру и рациональные построения играют существенную роль и в науке, и в религии. В любой науке существуют положения, принимаемые на веру, без доказательств. Это и исходные установки – аксиомы, и обобщающие концептуальные построения, которые хотя и не носят достоверного характера, но определяют перспективные стратегии научного поиска, не позволяя науке превратиться в систему протокольной фиксации проделанных опытов. Вместе с тем, в любой науке в явном или неявном виде содержится стремление к подтверждению или опровержению принятых на веру гипотез, парадигм, эмпирических зависимостей, методологических норм и принципов научного исследования. Даже аксиоматические основания, не имеющие доказательств в рамках принимающей их теории, могут быть (по крайней мере потенциально) обоснованы в системе метатеории.

В религии – принципиально иное отношение к области принимаемого на веру. Религиозная вера самодостаточна и фундаментальна. По сути, она не нуждается в доказательствах, так как сама является исходным условием знания («не уверуешь – не поймешь»). Принимаемые на веру религиозные догматы не могут (и не должны) превращаться в знание. Знание в системе религиозного мировосприятия служит не подтверждением тех или иных истин, а неким дополнением, иной формой их выражения. Прежде всего, это проявляется в теологических построениях, использующих в значительной степени принципы рационального осмысления, аргументированности, доказательности и др.

В-третьих, наука и религия существенно расходятся в определении масштабов и пределов критического отношения к собственной мировоззренческой системе в целом, и вытекающим из нее следствиям – в частности. В сфере научных построений вполне допустима вероятность того, что принятое на веру, а порою даже и то, что кажется доказанным, со временем может быть опровергнуто в результате новых исследований. Научное творчество вообще возможно лишь в условиях постоянного критического отношения не только к теориям и концептуальным построениям, но и к научным традициям, и даже фактам. Поэтому наука допускает не только возможность существенных модификаций, но даже вероятность полного отказа от того, что еще недавно казалось «очевидно истинным».

В рамках религии такая степень критичности в принципе невозможна. Конечно, не стоит преувеличивать степень догматичности религиозных парадигм, но вместе с тем, культурно-исторический контекст свидетельствует о том, что области возможных модификаций (прежде всего это относится к интерпретационной сфере) существенно дистанцированы от незыблемых фундаментальных оснований.

Дополнив «горизонтальное» сопоставление науки и религии как мировоззренческих систем выявлением «вертикального измерения», учитывающего культурно-исторический контекст, можно выделить целый ряд принципов, каждый из которых в то или иное время был основополагающим в системе отношений науки и религии. К их числу относятся: принцип синкретического единства, принцип доминирования, принцип относительной автономности и принцип взаимодополнительности.

Принцип синкретического единства – изначальное основание взаимоотношений всех областей человеческой культуры. Наука и религия, так же как и целый ряд других сфер духовно-практической жизни (искусство, мораль, право и т.д.), берут свое начало в недрах архаической культуры, где все органично сосуществует в синкретическом единстве и неразделенности. Впоследствии каждая из областей культуры обретет свое, самостоятельное, до некоторой степени автономное существование, настойчиво очерчивая границами свою территорию, и вместе с тем, упорно осуществляя попытки вторжения в «чужое» культурное пространство.

Принцип доминирования во взаимоотношениях науки и религии характерен для тех исторических периодов, когда одна из этих областей духовно-практической деятельности претендовала на монопольное право объяснения мира и выявления высших истин. В рамках средневековой культуры доминирующее положение занимала религия, отводившая науке весьма ограниченную область утилитарно-практических знаний. Поэтому становление и развитие европейской науки на протяжении многих веков осуществлялось во многом в контексте христианской традиции, и несло на себе печать ее влияния. (Вспомним, что целый ряд научных исследований и открытий был осуществлен не только в контексте религиозной культуры, но и буквально в рамках церковных форм жизни, прежде всего – монашества, христианского, если речь идет о Западе и буддийского – если о Востоке). Идея трансцендентности познающего разума по отношению к объекту познания, идея векторного прогрессивного развития, обусловившая в конечном счете ориентацию не столько на практическое освоение изученного, сколько на прирост новых знаний, стали тем фундаментом, на котором впоследствии сформировался особый тип рациональности, реализовавшийся в новоевропейской науке.

Новое время определило новый поворот во взаимоотношениях науки и религии. Постепенно освобождаясь от религиозной опеки, наука стала претендовать на создание доминантной системы ценностных ориентиров, обуславливающих не только автономное существование науки, но и ее господствующее положение в поле культурного универсума, приведя, в конечном счете, к своеобразной сакрализации науки. Эпоха Просвещения, возведя науку на пьедестал высшей ценности, отождествила религиозные представления с заблуждением, неведением и невежеством. Убеждение в том, что рост научного знания постепенно сокращает сферу влияния религии и вытесняет религиозный тип мировосприятия на периферию массового сознания, было весьма распространенным стереотипом просвещенного европейского ума в период Нового времени. Отношение к религии как к неизбежной, но временной, а потому преодолеваемой стадии развития человечества, явственно проявилось и в позитивизме, объявившем науку вершиной развития человеческого духа, а религию – низшим этапом эволюции общества; и в философии фрейдизма, считавшей религию «детством человечества», и в марксистской философии. Но мировая история наглядно свидетельствует о том, что жесткое противопоставление научных и религиозных взглядов как двух взаимоисключающих форм миропонимания неизбежно упрощает реальное многообразие взаимосвязей и отношений между наукой и религией, а потому уводит в сторону от реальной проблематики этих непростых взаимоотношений.

Принцип относительной автономности науки и религии (воплотившийся впоследствии в социально-политической сфере в виде секуляризационной идеи отделения церкви от государства) нашел одно из первых своих обоснований в арабо-мусульманской философии, в теории «двух истин», разработанной Ибн Рушдом (Аверроэсом) для объяснения сущности противоречий между научно-философскими выводами и религиозной догматикой. Ибн Рушд настаивал на том, что религиозный закон не только не запрещает науку, но и предписывает изучать природу вещей, для того, чтобы постичь природу Создателя. Вместе с тем, если высказанные наукой и выраженные в категориях и понятиях суждения вступают в явное противоречие с религиозными идеями, представленными в образах и метафорах, то религиозные положения должны быть подвергнуты аллегорическому толкованию.

Несколько иной вариант этой теории представлен в европейской культуре в творчестве Фомы Аквинского, убежденного в том, что наука и религия действуют в области познания совершенно различными методами, хотя и обращаются к одному и тому же предмету. Поэтому, когда какое-либо научно-философское положение вступает в противоречие с религиозными догматами, их гармонизация достигается либо путем признания «истин Откровения» сверхразумными, либо выявлением ошибок в обосновании рациональных построений. Вместе с тем, автономность научных и религиозных истин, согласно Фоме Аквинскому, имеет относительный характер, т. к. религия, основываясь на истинах Откровения, часто использует науку (в том числе и философию) для их раскрытия, а наука, в свою очередь, идет по пути рационального осмысления от непосредственно данного в чувственном опыте к области сверхчувственного (формулируя, к примеру, рациональные доказательства бытия Бога).

Новую интерпретацию принцип относительной автономности науки и религии получил в протестантизме, прежде всего в основополагающих установках Лютера и Кальвина, высоко ценивших практическую значимость и эффективность науки, и категорически отвергавших любые попытки рационального осмысления высших духовных сфер. С точки зрения протестантской ортодоксии, у религии и науки совершенно разные области применения, их пересечение и взаимосвязь – лишь кажущиеся. Небеса теологии, утверждал Лютер, отнюдь не являются небесами астрономии.

Принцип взаимодополнительности науки и религии. Вопрос о том, нужна ли идея Бога науке, всегда был актуален. Ответ Лапласа: «Я не нуждаюсь в этой гипотезе» в современном мире часто рассматривается как знак избыточной самонадеянности, лишающей науку тех устойчивых и незыблемых оснований, которые она могла бы позаимствовать у религии. Но, конечно, далеко не всегда использование понятия «религия» в контексте научно-исследовательской проблематики является свидетельством поиска опоры в религиозном мировосприятии. Когда Эйнштейн говорит о том, что не может найти выражения лучше, чем «религия» для обозначения веры в рациональную природу реальности, по крайней мере, той ее части, которая доступна человеческому сознанию, речь идет не о религии как таковой, а о фундаментальном доверии познавательному процессу в системе субъектно-объектных отношений.

Очевидно, что наука и религия - различные области духовно-практической деятельности, удовлетворяющие различные социальные потребности. Наука ориентируется прежде всего на то, что постижимо с помощью человеческого разума и опыта. Религия апеллирует к тому, что превосходит возможности разума и не поддается опытной проверке. Жесткие столкновения науки и религии часто рассматриваются как результат взаимной непомерной амбициозности и неоправданных претензий на подчинение себе всех сфер духовной культуры, на абсолютное господство в «жизненном мире» человека. То есть, по сути, религия претендует на осуществление познавательных функций, а наука – на решение экзистенциальных проблем. Результаты духовного авторитаризма религии осмыслены уже давно. А вот опасность абсолютизации и сакрализации науки, переоценка рационалистических методов, порождение технократического общества стали осознаваться только в конце ХХ века.

И.Л. Зубова

Междисциплинарный и континуалистский подходы к динамике научного знания

Неклассическая и постнеклассическая научная рациональность отражает и выражает перманентное обновление знания, которое понимается и трактуется как атрибутивное свойство научного знания. Вопрос о динамике научного знания становится принципиально важным, как с точки зрения прагматически ориентированных (особенно в условиях техногенной цивилизации) представителей научного сообщества, занимающихся прикладными исследованиями, так и с точки зрения креатологически ориентированной его части, обеспечивающей новизну научного знания благодаря фундаментальным подвижкам в архитектонике всей сферы знания. Междисциплинарость в обновлении научного знания играет далеко не последнюю роль, далеко не случайно она оказалась предметом активного и широкого обсуждения в современной эпистемологии и философии науки. Тем не менее, некоторые аспекты междисциплинарного подхода недостаточно эксплицированы и нуждаются в уточнении. Более того, остается целый ряд весьма существенных моментов в динамике знания, относящихся к ее доинституциональным проявлениям, которые не вписываются в рамки междисциплинарного подхода и требуют дополнить его разработкой нового континуалистского подхода. Поэтому предлагаю рассмотреть некоторые проблемные аспекты динамики научного знания с позиций различных типов рациональности и соответствующих им парадигм динамики научного знания.

Становление междисциплинарного подхода к динамике знания происходит, по мере того как тенденция дифференциации научно-исследовательской деятельности в соответствии с профессиональной и производственной специализацией уступает доминирующее положение тенденции интеграции научных дисциплин с пролиферацией междисциплинарных связей в сфере научного познания. Развитие данных тенденций в большей степени диктовалось стремлением решать все более сложные задачи социальной прагматики.

Осмысление междисциплинарного взаимодействия знания апеллирует к линейно-локальным связям, к одномерному линейному и происходит преимущественно на основе традиционного для западной культуры понимания динамики знания как линейно-логического процесса конструирования знания (основа кумулятивной, эволюционной или революционной трактовки развития и роста научного знания). Динамика описывается схемой логического выведения знания из метафизического основания и оформляется, как правило, в закрытых системах, а последовательность смены систематик знания расценивалась как их история. Такая динамика знания и конструируемые на его основе онтологические схемы социальной реальности, безусловно, будут свидетельствовать в пользу классической «идеи истории» и классической рациональности как последовательного развертывания чего-либо.

При линейной динамике знания действие междисциплинарного подхода связывают, как правило, с использованием сведений и наблюдений, полученных в одних дисциплинах в других, а также с отдельными заимствованиями и ассимиляцией для решения исследовательских задач новых методов, взятых из других научных отраслей и дисциплин («академическая клептомания»). Высшей формой и уровнем междисциплинарной кооперации при этом считается конструирование общих объектов исследования. Познавательная заслуга междисциплинарного принципа состоит в том, что он позволяет представить объект познания системно. Его сложность будет определяться количеством различных дисциплинарно-теоретических срезов его описания и их иерархической связанностью. Указанные аспекты динамики знания представлены в терминах-синонимах, обозначающих междисциплинарное конструирование знания, таких как «поли-дисциплинарность» ( поли- от гр. рoly – много, многое) «мульти-дисциплинарность» (мульти- от лат. multum – много).

При всей эффективности междисциплинарного подхода при работе с типами знаний приходиться констатировать, что достигнуть синтеза как неразрывной слитности знаний относящихся к различным видам и родам и целостно помыслить объект исследования на уровне линейной динамики знания не представляется возможным. Здесь о синтезе можно говорить только как аналитической процедуре в гегелевской традиции, то есть как о снятии имеющим место при восхождении от одного уровня абстракций к другому, когда конструируется новый объект на основе представлений об объекте полученных в рамках по-разному заданных абстрактно-логическим мышлением отношений. Системная целостность объекта не является универсальной. Использование знания, относящегося к различным научным дисциплинам только один из способов конструирования пространства возможного, выявления и реализации в нем исследовательской деятельности. На локализацию объекта исследования, в пространстве, захватывающим различные области знания, но все же задаваемом изначально, указывает наиболее часто употребляемый термин «меж-дисциплинарность» (меж- означает пространственное положение предмета или проявление действия в промежутке, посредине чего-либо) и термин «интер-дисциплинарность» (интер- от лат. inter – между).

Правомерность и необходимость междисциплинарного подхода в организации динамики научного знания не вызывает сомнений, но является недостаточной. Междисциплинарность, в большей степени, связана с институционально закрепленным способом функционирования и преобразования знания, в ней улавливается динамика знания на макроуровне, то есть теоретическое преобразование, оформление уже произведенного знания, но не артикулируется проблема при-родности знания. Порождение нового знания отсылает к доинституциональным формам функционирования знания, где имеют место феноменолого-экзистенциальный и возникающе-образующийся способы явленности и преобразуемости знания. К тому же со временем дисциплинарная организация знания начинает осмысливаться не только как смена форм его организации, но как открытая и постоянно самоорганизующая система когнитивных образований, то есть динамика знания начинает интерпретироваться в свете синергетической парадигмы научного познания.

Неудовлетворенность исследователей ставшей уже привычной трактовкой междисциплинарности на основе классической научной рациональности и поиск новых подходов к осмыслению данного феномена прослеживается в продолжающемся терминологическом экспериментировании. Термины «транс-дисципинарность» (транс- от лат. trans – сквозь, через), «над-дисциплинарность» (над – место расположения чего-либо выше, поверх чего-либо), «кросс-дисциплинарность» ( от англ. to cross – пересекать, переходить через) уже отсылают к осмыслению динамики знания на микроуровне, где в результате исследовательской активности знания организуются и организуют пространство своего существования, в котором их реализуемость на правах артефактической реальности создает одновременно необходимые и достаточные условия своего собственного обновления в форме смыслопорождения.

Смыслопорождение как высшая форма динамики знания и есть событие – акт качественного его изменения и оно завязано на весь массив знания, функционирующего на данный момент в обществе, а не только на знании различных научных дисциплин. К тому же в смыслопорождении осуществляется синтез (но уже не как аналитическая процедура!), симбиоз гетерогенных знаний в единое образование, которое не имеет не только дисциплинарных, но и иных границ. На уровне континуально-целостного массива знаниевых образований, в состоянии их динамической неравновесности, междисциплинарность демонстрирует свою ограниченность и недееспособность, поэтому вступает в силу континуалистский подход в представлении динамики научного знания.

Теперь еще раз следует подчеркнуть, что континуалистский подход предполагает в качестве необходимого условия преобразования знания в созидаемом пространстве возможного его принципиальную открытость. Она является главным признаком неклассической рациональности и обеспечивается нелокальными многомерными связями, устанавливаемыми между различными типами, видами и родами когнитивных образований. Насыщенность пространства возможного, потенциализирует его креативный ресурс и повышает вероятность преобразований. Природа открытости кроется в состояниях сознания, явленных в опыте переживания ситуаций в событийном пространстве-времени «здесь-и-сейчас».

Достаточное условие для обновления знания в высшей форме смыслопорождения, с точки зрения континуалистского подхода связывается с постнеклассической рациональностью. Она апеллирует к презентативным, целостнообразующим связям, акцентирующим неразрывную соединенность всех артефкатических реалий в одном месте и в одно время. Возникновение новых или рождение связей провоцируется особыми процедурами релевантности, метафоричности, ризоматичноси. Они выступают и как процедуры и как формы организации знаний, обеспечивающие целостность симбиотического характера, представленность одних знаний в других в смысле.

Сочетание междисциплинарного и континуалистского подходов позволяет понять динамику знания как совокупности всех структурно-содержательных изменений системы знания всех уровней. В данном случае имеются в виду как изменения операционно-процедурной составляющей исследовательского процесса (она, как известно, также выражена в знаниях и закрепляется в правилах, алгоритмах, методиках и методах), которые и относятся к микроуровню, так и изменения знаний, получаемых на основе и с помощью атрибутики исследовательского поиска, которые составляют макроуровень. Динамика знания здесь реализуется через иерархическую структуру знаниевых образований, вбирающую все известные возможные формы функционирования и изменения знания: от его линейно-логического конструирования и организации до преобразования архитектоники всего массива знания. Оформляющееся при этом знание является результатом совместного и одновременного действия и проявленности всех факторов, вызывающих его изменения на указанных уровнях в точке «здесь и сейчас».

О.В. Беззубова

Знание как практика в концепции М. Фуко

Такие понятия, как «дискурс», «дискурсивная практика», «эпистема», разработанные М. Фуко в рамках проекта «археологии знания» сегодня применяются достаточно широко в различных областях гуманитарного знания. Однако, на наш взгляд, эти понятия требуют определенного прояснения, так как философское наследие М. Фуко все еще не получило какой-либо однозначной интерпретации.

В отечественных исследованиях, посвященных Фуко, акцент как правило делается на языковом характере понятия «дискурс». Такого понимания придерживаются как переводчик и один из первых интерпретаторов книги «Слова и вещи» Н.С. Автономова, так и такие признанные исследователи наследия Фуко как З.А. Сокулер, В.П. Визгин. Однако, все перечисленные авторы отмечают также и то, что понятие «дискурс» включают в себя и ряд внеязыковых аспектов. Именно «непрозначность» социокультурного бытия человека, механизмы которого как правило не осознаются в процессе повседневной деятельности, и является предметом основных работ М. Фуко.

С этой точки зрения концепция М. Фуко вписывается в общий контекст современного гуманитарного знания, так как именно в XX в. происходит осознание роли социокультурного окружения человека для процесса познания, вследствие чего, возникают новые проблемные области. Концепция «знания-власти», впервые намеченная в работах «История безумия в классическую эпоху» и «Рождение клиники» и в дальнейшем подробно разработанная в «Надзирать и наказывать» и «Истории сексуальности», демонстрирует, что никакое знание не формируется без системы коммуникации, накопления, трансляции, которая уже сама по себе есть форма власти и в своем существовании и функционировании связана с другими ее формами. В свою очередь власть не существует без процедур усвоения и присвоения знания, без его распределения и удержания.

В первую очередь, в прояснении нуждается само понятие «дискурс», ключевое для понимания всей концепции. Так Н.С. Автономова подчеркивает, что там, где «дискурс» употребляется как термин, «причем термин исходный и неопределяемый» [1, с. 26], его приходится переводить как «дискурсия», «дискурс», «дискурсивный». При этом Автономова по-разному трактует значение термина «дискурсивный» в таких работах Фуко, как «Слова и вещи» и «Археология знания». По ее мнению, в книге «Слова и вещи» данный термин обозначает «специфику языка классического рационализма, с его способностью структурировать и упорядочивать мышление, приводить его к логически-отточенным формам» [2, с. 53]. Тогда как в «Археологии знания» дискурсивность предстает как «языкоподобные» (похожие на язык своей структурирующей способностью) механизмы познания и культуры. Таким образом, если в «Словах и вещах» Фуко работает на уровне знака, то смысл «Археологии знания» Н.С. Автономова видит в «понижении уровня анализа», переходе на «дознаковый уровень» [3, с. 149], что позволяет выявить скрытые взаимосвязи познания, языка и социальности. В «Археологии знания» продемонстрировано, как из недискурсивной сферы дискурсивные практики черпают свой материал, подлежащий структурированию и формализации, на других этапах научного знания, как недискурсивные практики обуславливают теоретические предпочтения, «как дискурсивные события смыкаются с недискурсивными, приобретая социальную определенность» [2, с.54]. То есть, для Н.С. Автономовой, работа, осуществляемая Фуко, сводится к анализу донаучных форм познания, с чем нельзя согласиться, так как для Фуко наука представляется не высшей формой объективного познания, а всего лишь одной из возможных дискурсивных практик, локализованных в поле знания.

Однако, сам Фуко нигде не дает четкого определения, что именно он понимает в качестве дискурса, предпочитая разворачивать серию взаимодополняющих определений, в первую очередь, в таких работах, «Слова и вещи» и «Археология знания», постепенно проясняя значение данного термина, в том числе, вводя различные концепты, которые могут быть использованы для описания дискурсивных закономерностей. Такими понятиями являются, в первую очередь, «дискурсивная формация», «дискурсивная практика», «позитивность», «высказывание».

Наиболее полно понятие «дискурс» и взаимосвязанные с ним понятия, раскрыты Фуко в книге «Архелогия знания». Это произведение, носящее преимущественное методологический характер, занимает особое положение в ряду остальных его работ. В первую очередь благодаря тому, что именно здесь Фуко наиболее четко формулирует основные положения своей концепции. Именно в данном произведении Фуко дает ключевые для концепции дискурса определения. Так, например, Фуко неоднократно характеризует дискурс как совокупность высказываний, тогда как дискурсивная формация также определяется им как совокупность высказываний, описание которых предполагает анализ системы взаимоотношений между субъектами, типами высказываний, концептами, тематическими предпочтениями, выявляя закономерности, в соответствии с которыми осуществляется их функционирование, трансформация и перераспределение. Здесь же Фуко вводит термин «позитивность» для того, чтобы обозначить такой способ описания дискурсивных формаций, который соотносился бы не с намерением субъекта или с игрой скрытых значений, а являлся бы «чисто эмпирической фигурой», то есть описывал бы собственно дискурсивные закономерности на уровне возникновения и появления высказываний, исходя из самого дискурса.

Введение новой терминологии в работах Фуко обусловлено отказом от традиционных представлений о непрерывном развития и накоплении знания. В отличие от традиционной истории идей, в качестве одного из ключевых моментов «археологии», то есть анализа «уже-сказанного», он утверждает понятие прерывности, разрыва, тогда как для традиционного исторического подхода свойственны поиски непрерывных линий развития, преемственности и влияний и провозглашает необходимость освободиться от некоторых представлений, которые «затемняют понятие прерывности» [4, с. 23], таких как «традиция», «произведение», «теория», а также «развитие» и «эволюция», конституирующих последовательности событий, то есть от любых заранее данных единств. Вместо этого, он конструирует новые единства, такие как «дискурсивная формация» и «позитивность», позволяющие вычленить определенные совокупности объектов и высказываний в системе знания. Анализ дискурсивной формации может осуществляться в четырех аспектах или на четырех уровнях: на уровне формации объектов, формации модальностей высказывания (положений субъекта), формации концептов и формации стратегий (тематических предпочтений). Условия, которым подчинены элементы подобного перераспределения, Фуко называет «правилами формации», то есть «правилами применения (но вместе с тем и существования, удержания, изменения и исчезновения) в перераспределении дискурсивных данных» [4, с. 40], в качестве которых выступают высказывания, поэтому перечисленные направления анализа дискурсивной формации одновременно соответствуют четырем областям, в которых выполняется функция высказывания.



Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 12 |
 





<


 
2013 www.disus.ru - «Бесплатная научная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.