WWW.DISUS.RU

БЕСПЛАТНАЯ НАУЧНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

 

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 8 |
-- [ Страница 1 ] --

Министерство образования и науки РФ

Алтайский государственный университет

Рубцовский институт (филиал)

Кафедра общественных дисциплин

Актуальные проблемы филологии

Материалы V международной

(заочной) научно-практической конференции,

посвященной 15-летию РИ АлтГУ

(7 июня 2011 г.)

ВЫПУСК 5

ББК 80

А 43

Ответственный за выпуск:

канд. филол. наук Э.П. Леонтьев

канд. тех. наук А.В. Антропов

А 43 Актуальные проблемы филологии : материалы V меж­дународной (заочной) научно-практической конференции, посвященной 15-летию РИ (филиала) АлтГУ (7 июня 2011 г.). – Вып. 5. – Барнаул ; Рубцовск : Изд-во Алт. ун-та, 2011. – 274 с.

ISBN 978-5-7904-1179-3

Настоящий сборник включает материалы научной конференции «Актуальные проблемы филологии», состоявшейся в июне 2011 г. в Рубцовском институте (филиале) АлтГУ. Структура материала подчиняется традиционным для сборника разделам: «Лингвистика», «Литературоведение», «Преподавание языков и литературы». Авторы статей – ученые, аспиранты, студенты России, Азербайджана, Казахстана, Приднестровской Молдавской Республики, Украины, Хорватии. Публикуемые материалы дают представление о современном состоянии филологической науки, ее методологическом потенциале, демонстрируя разнообразие методик исследования лингвистики и литературоведения.

Сборник адресован филологам, преподавателям, аспирантам, магистрантам, студентам, а также учителям школ и гимназий.

ББК 80

А 43 Actual problems of philology : materials of an International correspondence scientific conference (June, 2011). – Issui 5. – Barnaul ; Rubtsovsk : Publishing house of Altai State University, 2011. – 274 p.

ISBN 978-5-7904-1179-3

The present collection includes materials of scientific conference «Actual problems of philology» held in June, 2011 in Rubtsovsk Institute of Altai State University. The collection structure consists of traditional rubrics: «Linguistics», «Literature study», «Teaching of languages and the literature». Authors of articles are the scientists of Russia, Azerbaijan, Kazakhstan, Ukraine, Croatia, Pridnestrovian Moldavian Republic.

Publishid materials give an idea of a current state of philological science and its methodological potential, showing a variety of research techniquis of linguistics and literature study.

LBS 80

ISBN 978-5-7904-1179-3 © Алтайский государственный университет,

Рубцовский институт (филиал), 2011

© Оформление. Издательство Алтайского

государственного университета, 2011

ЛИНГВИСТИКА

Имена существительные и глаголы
как производящие основы прилагательных
в разносистемных языках

З.М. Алийева

The peculiarity of the word formation basis is the main participant in the active derivative word formation, especially in suffix basis. It is necessary to add in the sources of meaning of derivative adjectives in Turkish languages. That we need certain lexical categories for the formation of their semantics, which is different according to what word forming affix and with what meaning can be applied for the formation of derivative word. The meaning of derivative word is created from one meaning. The meaning of derivative word is created from one meaning of basis. If the basis is monosemantical, as a rule, the derivative word will be monosemantic. When the basis is polysemantic, it depends on what meaning you want to achieve by the derivative word.

Особенностью словообразующих основ является преимущественное участие в активном словообразовании производных, в частности суффиксальных основ. Фердинанд де Соссюр в «Общем курсе лингвистки» отмечал, что можно классифицировать все слова в зависимости от их способности производить новые слова, что связано с их большей или меньшей разложимостью. Простые слова по основному своему свойству непродуктивны [1, c. 155–156]. Анализ семантического развития прилагательных до сих пор обычно строился на двух подходах. Общепринятым было стремление семантическое развитие производных прилагательных строить с учетом соотносительности с семантикой и метафорическим ореолом их производящих. Данная точка зрения предельно четко была в свое время сформулирована академиком В.В. Виноградовым: «Развитие качественных значений у имен прилагательных находит себе опору в качественных оттенках имен существительных. Но то, что в производном прилагательном кристаллизируется как отдельное значение, в соответствующем существительном еще брезжит как своеобразный метафорический ореол слова, как намечающееся переносное значение» [2, c. 155–157]. Это весьма тонко и правильно подмеченная черта семантического развития производных прилагательных. В современный словообразовательный процесс по разным причинам не вовлекаются в качестве производящих основ довольно многочисленные группы имен существительных. Однако нельзя думать, что есть какие-то определенные разряды существительных, которые навсегда лишены возможности образования новых производных слов. Движение в сторону вовлечения в активное словообразование новых типов основ можно проследить на сравнительно небольшом отрезке истории русского языка XIX–XX вв.

Во второй половине XIX в. в литературный язык входят образования от существительных на -ение с суффиксом -ск. Прилагательных от основ существительных на
-ение постепенно становится все больше: освобожденский, примиренческий, учрежденский, мироззренческий, приключенский и т.д. [3, c. 52–54].



Прилагательные на -лый в современных славянских языках имеют значительное количество признаков, роднящих их с причастиями. В современном русском языке в качестве производящих основ для данной категории выступают прежде всего разнообразные глагольные основы. По мнению А.А. Потебни и целого ряда других исследователей в области истории русского языка, именно причастия на -лъ являются в языке первичными, что же касается прилагательных на -лый, то это категория более поздняя в языке, произведенная от вышеуказанных причастий [4, т. 1–2, с. 232–233].

В качестве производящих основ прилагательных выступают: приставочные глаголы на -ать (запоздалый, исхудалый, обветшалый); бесприставочные и приставочные глаголы на -нуть: жухлый, дряхлый, рыхлый, тухлый и т.д. Иногда в качестве производящих основ выступают бесприставочные и приставочные непереходные глаголы типа «бывать», «линять» (бывалый, линялый). Довольно важным моментом в характеристике прилагательных представляется их общее стремление к приобретению всех признаков так называемых качественных прилагательных. Это проявляется прежде всего в предельной отдаленности от производящей основы, той или иной степени деэтимологизации, утрате связей с мотивирующим словом. Прилагательные начинают выражать признак или качество как таковое, безотносительно к какой бы то ни было производящей основе. Во всех современных славянских языках можно обнаружить значительное количество деэтимологизированных образований на -лый, производящий формант -л в которых выделяется уже лишь с помощью этимологического анализа. Например: русск. веселый, дошлый, наглый, пошлый, смуглый; польск, wesely, zuchwaly, smukly.

Первой ступенью в этом общем процессе развития большей качественности являются различные переносные оттенки в значении, приобретаемые исследуемыми прилагательными. Например: в русском затхлый (запах, быт.); вялый (цветы, настроение) в польском skruszaly (ставший рыхлым, сокрушенный). Прилагательные подобного типа приобретают и морфологические признаки качественных образований: производят наречия на -о, -е; служат основой для производства существительных абстрактного значения с суффиксом -ость; мотивируют глаголы, обозначающие действие по признаку, выраженному прилагательным на -лый. Например: русск. вяло, зрело, нагло, умело; польск. ospale, zuchwale; русск. вялость, наглость; польск. ospalosc, zuchwalosc; русск. наглеть, пошлеть; польск. czulisci.

Мягкий вариант при прилагательных на -ly, видимо, результат древнейшего взаимодействия форм на -lu, -li. Отголоски этого процесса можно обнаружить и в древнерусском языке (параллели типа милый – милии). Материалы русского языка раннего периода тоже свидетельствуют и об изменениях в семантике подобных прилагательных, поскольку семантические связи с мотивирующимся глаголом начинают ослабевать уже довольно рано. Например: у И.И. Срезневского: дрясьлый, дряхлый-печальный, тяжелый, усталый.

Все примеры свидетельствуют об именных признаках суффикса -л. Одно из самых интересных явлений в пределах древних форм на -лый заключается в их возможности осложнять основы непроизводных прилагательных, не придавая в этом случае каких-то дополнительных оттенков производящей основе. И.И. Срезневский отмечает: крепыл – крепли – крепкыи; нагыл – наглыи; грубый – грубныи – грублыи и т.д. По мнению А. Мейе, тип образований на -ли был очень продуктивным и в общеславянском языке. Основное назначение этих образований – помимо agentis [5, c. 282–284]. Большинство исследователей полагают данное значение первичным у подобных производных прилагательных [6, c. 119–120; 7, c. 78–79].

Аналогичный процесс в эволюции производных основ прилагательных наблюдается и в тюркских языках. Внимание к семантике производящих основ идет еще от грамматики якутского языка О. Бётлинга. Описание производящих основ в связи с учением о частях речи, начатое М.А. Казем-беком, прочно входит в практику научно-исследовательской работы [8, c. 12–16]. Значение производных прилагательных складывается из взаимодействия двух источников: значение словообразовательного суффикса и реально-вещественного значения производящей основы. В этом отношении производные прилагательные отличаются от производных глаголов, для семантики которых имеет значение их переходность или непереходность.

С помощью грамматического форманта -лы в тюркских языках образуются прилагательные со значением «обладающий таким-то предметом, свойством, качеством» и существительные со значением «уроженец», житель такой-то местности, города, села. Чтобы получить указанные значения производных прилагательных и существительных, необходимо во всех случаях подбирать названия предметов и явлений, которые могут быть объектом обладания, могут выражать свойства, качества, обозначать географические местности.

Поэтому сказанное выше об источниках значений производных прилагательных в тюркских языках необходимо дополнить указанием на то, что для формирования их семантики нужны определенные лексические разряды, которые будут разными в зависимости от того, какой словообразовательный аффикс и с каким значением применяется для создания производного слова. Значение производного слова создается от одного значения основы. Если основа однозначна, то, как правило, однозначно и производное слово. Когда же исходная основа многозначна, то формирование значения производного слова зависит от того, какое значение необходимо получать в производном слове.

Аффиксы -лыг и -лы были известны с древнейших времен и отличались высокой производительностью во все периоды жизни тюркских языков. Простое сравнение современного объема и состава их значений с древнейшим состоянием показывает, что семантическая эволюция этих аффиксов выразилась прежде всего в расширении их объема, обобщении и дифференциации их центральных значений на ряд оттенков.

Производящими основами словообразования на -лыг служат существительные и прилагательные разного морфологического состава, принадлежащие различным историческим слоям тюркской лексики. Среди производящих основ много арабских и персидских заимствований. Аффикс -лыг сообщает производным прилагательным значения свойства, качества. Большинство производящих основ имеют продуктивный характер.

В тюркских языках от производящих основ существительных c помощью суффикса -лык образуются относительные прилагательные: арпалыг – относящийся к ячменю, от арпа – ячмень; гышлыг – то, что припасено, заготовлено на зиму, от гыш – зима (азербайджанский язык); балаклы – брючный, от балак – брюки; сувлук – водянистый, от сув – вода (туркменский язык ); cennetlik – достойный рая, от cennet – рай (турецкий язык ); kndk – дневной, от kn – дeнь (киргизский язык) и т.д. В древних памятниках тюркских языков можно найти примеры, свидетельствующие о развитии в аффиксе -лык значения совокупности или объединения предметов. В.В. Радлов отстаивал мысль о том, что аффикс -лыг служил для образования и существительных, и прилагательных [9, т. 1, c. 23–26]. П.М. Мелиоранский, в отличие В.В. Радлова, считал, что аффиксы -лыг и -лы исконно различны [10, c. 95–97].

Грамматически почти все бразования на -лы с указанным значением относятся к прилагательным. Они создаются из существительных, означающих предметы и явления. Семантика прилагательных на -лы, как и в других аффиксальных моделях словообразования, есть результат сочетания значений аффикса и вещественного значения производящей основы. Определенную роль играет также характер производящей основы. Прилагательные, образовавшиеся от существительных со значением предмета, означают «обладающий каким-то предметом, обладающий таким-то качеством». Прилагательные, образовавшиеся от существительных со значением процесса, могут обозначать «обладающий результатом такого-то действия» [11, c. 41–44; 12, c. 73–75].

Производные в форме -лы широко распространены еще с древнейших памятников, в которых встречаются все основные значения производящей основы. Значения «обладающий таким-то предметом» представлены в словаре М. Кашгарского, где дано описание значений аффикса
-лыг [13, c. 500–501].

В тюркских языках от глагольных производящих основ с помощью суффиксов -аг, -ак образуются прилагательные с разной семантикой: батыг – вдавленный, от глагола бат – погружаться; dyiik – обмененный по ошибке, от dyi – менять, меняться (азербайджанский язык); kaak – беглый, от ka – бежать (турецкий язык) и т.д.

Система отглагольных имен в тюркских языках принципиально ничем не отличается от такой же системы в индоевропейских языках, где наблюдается лишь лексическая дифференциация. Большинство непродуктивных отглагольных имен грамматически синкретичны, так как совмещают в себе признаки слово- и формообразования. Их словообразовательные признаки заключаются в том, что они имеют постоянное лексическое содержание, принимая во внимание грамматический синкретизм производящих основ в древнем словообразовании, когда с помощью именного аффикса создавались имена прилагательные от глагольных и именных основ.

Словообразование прилагательных всегда происходит на базе реально-вещественных значений предмета или признака. В древнем словообразовании оба эти значения почти всегда сосуществуют в имени, которое способно передавать как значение существительного, так и прилагательного. В современном продуктивном словообразовании значения предмета и признака в большинстве случаев разделены. Однако в существительном сохранилось от более ранних состояний потенциальная возможность отвлечения от его значения семантики признака, и потому в ряде случаев при помощи аффиксов создаются новые слова путем отвлечения значения признака от предметного значения существительного. Именно в этом смысле принадлежность производящей основы определенной части речи в словообразовании не играет решающей роли.

Значение производных прилагательных создается от одного значения производящей основы. Следовательно, если основа однозначна, то однозначно и производное прилагательное. Если производящая основа многозначна, то формирование значения производного прилагательного зависит от того, какое значение необходимо получать в производном прилагательном. Чем древнее производное прилагательное, тем больше вероятности того, что в нем отложились наиболее древние основные значения основы.

История словообразования в разносистемных языках показывает, что смена форм и эволюция словообразовательных значений подчиняются некоторым общим тенденциям развития: обобщению и унификации однородных значений различных форм, всемерному обогащению семантического объема и состава центральных значений; отмиранию значений, ограниченных по условиям своего образования. Таким образом, рассмотрев некоторые словообразовательные характеристики образований с элементом -л, которые представлены в разносистемных языках как прилагательные, можно прийти к выводу о значительных именных признаках данного аффикса.

Те же производящие основы, которые сохранили первоначальное значение данного форманта, позволяют усомниться в традиционном подходе к морфеме -лы, -ло как перфектно-причастной форме.

Библиографический список

1. Соссюр де Ф. Курс общей лингвистики. – М., 1933.

2. Виноградов В.В. Русский язык (Грамматическое учение о слове). – М., 1972.

3. Земская Е.А. Об основных процессах словообразования прилагательных в русском литературном языке. ХIX в. // Вопросы языкознания. – 1962. – №2.

4. Потебня А.А. Из записок по русской грамматике. – М., 1958. – Т. 1–2.

5. Мейе А. Общеславянский язык. – М., 1951.

6. Лескин А. Грамматика древнеболгарского языка. – Казань, 1915.

7. Белявский Е. Этимология древнецерковнославянского языка и русского языка. – М., 1900.

8. Мирза Александр Казем-бек. Общая грамматика турецко-татарского языка. – Изд. 2-е. – Казань, 1846.

9. Радлов В.В. Опыт словаря тюркских наречий. Т. I–IV. – СПб., 1893–1911.

10. Мелиоранский П.М. Памятник в честь Кюль-Тегина // Записки Вост. отд. Рус. археологич. об-ва. Вып. ХII. – СПб., 1899.

11. Ильминский Н.И. Материалы для джагатайского спряжения из Бабер-намэ. – Казань, 1865.

12. Исхаков Ф.Г., Пальмбах А.А. Грамматика тувинского языка. Фонетика и морфология. – М., 1964.

13. Divan-lgat-it-Trk. – Ankara, 1943. – Т. I.

Translation of official documents: grammatical aspect

Е.Н. Астафьева, Л.Н. Буланова

This article is devoted to the problem of translation of official documents. The problem is considered from the grammatical point of view. The structure of an official document is given. The main characteristic features of the official document >

The official document>

Such typical structural factors as stereotyping and the tradition, fixing stereotyping in one form or another, are characteristic of official environment of texts functioning. First of all the external form of official texts, which must be followed by all users of this form of communication, should belong to the basic stereotypes of pragmatic function’s forming.

In some respects the translation of official documents is the opposite of literary translation, which provides for the freedom of actions and the choice of an interpreter. Literary translation itself is unique, it can not be standardized, this translation is not the subject to almost any rules [1, с. 25].

In contrast to the literary texts, the texts of official documents are very standardized: this concerns both the structure of the whole text (macrostructure), and separate paragraphs and sentences (microstructures). At the macro level, the official documents have a rigid structure: preamble, the main text, and conclusion. The basic principles, on which all of the following combination is built and from which it follows, are postulated in the preamble. The preamble reflects the basic values of the authors of the document, which should be seen as unshakable truth. The preamble is an introductory part. A specific description of any rules, regulations, rules, for which a document is created, is contained in the main or the operative part. Depending on the size of the document the main part may not have internal divisions, but more often «articles» and «sections» are allocated in it. As a rule, the document is completed with the conclusion, which summarizes the main result of this work.





Depending on the type of a document the structure and the content of its individual parts may slightly vary. In modern linguistics, the structures of the standard text that represent the information in different linguistic levels are called frames [2, с. 67].

Under the «frame» we mean an organized structure of a language with the changing elements. The changing elements inside the text frame are called slots. Let’s consider the term «frame» on the example of the preamble to the commercial agreement.

For example:

AGREEMENT

This agreement is made this _______ day of __________, 2010, by and between ___________, [a ________ corporation with its principal office at _____________] or [an individual with an office and mailing address at ____________] («Agent»), and [company name], a corporation organized and existing under the laws of _______________, with its principal place of business at _____________________________________________________ (__________________).

In this frame of the agreement gaps in the form represent slots that must be filled in (with the date, the company name, its address, as it’s shown in this example).

But the text frame rarely takes the form of the text with missing intervals. More often the frame is a text-standard with constant and variable components.

Thus, the main aim of an interpreter, engaged in translation of official documents is to find such equivalents of the source language, being the frames of the original text, which could be used in translation as standard replacements filling at the same time the slots with the frames in accordance with the content of the document [3, с. 86].

The official-business communication, where the norms of a human behavior are more clearly defined, is usually canonized. These norms are determined by such formal stylistic rules as formality, impersonality (impersonal character), objectivity, non-emotionality, dryness.

The official >

1) the language of official documents;

2) the language of legal documents;

3) the language of diplomacy;

4) the language of military documents.

As well as other>

Each of sub-styles of this official>

The typical lexical means of official style’s forming include:

– Functional-colored words. The stylistically colored nature of the lexicon is due to the essential content of the text, that is, the content, being defined with the sphere of the functioning, in this case with the official sphere;

– Terms and specialized phrases;

– Set expressions and clichs of texts;

– The use of abbreviations, conventional symbols and shortenings. They are so numerous that in order to decode them, the special supplements to the dictionaries are used;

– The use of words in their logical vocabulary meaning;

– The collective nouns;

– The certain structural parts and compositions;

– The verbal nouns;

– The forms of a verb in the third person, the indefinite-personal pronoun «man», the verbs in the passive form (for German);

– Officialese;

– The official adverbs;

– The addresses, the initial and final expressions of respect and etc. These formulas, expressing formality, are both means of expression of politeness and the distance between communication partners [1, с. 58].

It should also be noted that the syntactic part of this>

The language of any official document is formalized. This lets to avoid the ambiguity and different interpretations. When translating you should keep the difficult and pretentious language, the so-called high>

For example:

whereas – принимая во внимание;

it is essential – необходимо;

everyone has the right to – каждый человек имеет право;

freedom of speech and belief – свобода слова и убеждений.

Thus, the translation of official documents is different in that it is standardized, such typical structural factors as stereotyping and tradition are characteristic of it, and the official business communication is rather canonized.

Библиографический список

1. Брандес М.П., Провоторов В.И. Предпереводческий анализ текста. – М., 2003.

2. Мирам Г.Э. Алгоритмы перевода: Вступительный курс по формализации перевода. – Киев, 2004.

3. Мирам Г.Э., Дайнеко В.В., Тарануха Л.А., Грищенко М.В., Гон А.М. Основы перевода. – Киев, 2002.

4. Мюллер В.К. Новый англо-русский словарь. – М., 2002.

ИДЕИ ПРЕДВЫБОРНЫХ ДЕБАТОВ В США
КАК КУЛЬТУРНО-РИТОРИЧЕСКИЙ ФЕНОМЕН

А.Б. Бушев

The studies of public presidential debates in Western democracies and in the USA shed light upon the basic values embedded in discursive practice of this type. The institutionalization of political debates in our society reveal our national consciousness and helps compare the values and stereotypes. Thus is achieved the process of communication – one of the basic in the sphere of acquisition and alienation of ideas.

Актуальность изучения предвыборных дебатов в США, как и в целом политической риторики, явственна в связи с институционализацией в нашем обществе публичных дискурсивных практик подобного типа. В целом предвыборная риторика, как и вопросы организации кампаний, финансирования политической партийной деятельности, лоббизма продолжают обсуждаться в связи с несовершенством существующих практик. Они привлекают внимание как на государственном, так и на научном и повседневно-социологическом уровнях.

Поддержка кандидата объясняется «заразительностью» его идеи и его личности. Политик оценивается и по индивидуальным свойствам, и как представитель определенной политической силы (policy-maker). Организация социальной реальности, исходя из первично данных, разделяемых всеми «значений», коллективно разделяемый опыт, снимающий субъективность видения и задающий общность восприятия и понимания мира у множества членов социума – интерсубъективность, представляют интерес для исследователей предвыборного дискурса. Нация как дискурсивное образование, ригидность в восприятии других наций и менталитетов, суверенность и самоценность культур и религий, согласие на мирное разногласие, позитивное отношения к межкультурным различиям – актуальные и проблемные в данного рода дискурсе вопросы интерсубъективности и межэтнической и межкультурной коммуникации.

Феноменологическая социология известна в ее оппонировании структурно-функциональной социологии: индивид не является пленником социальной структуры, социальная реальность постоянно воссоздается нами, зависима от нашего сознания и наших интерпретаций. Соответственно, в фокус внимания социологии должна попасть человеческая субъективность. Однако взгляд на нее в позиции внешнего наблюдателя, как минимум, непродуктивен, не позволяет «пробиться» к ее истокам. Следовательно, необходимо погружение в мир, в котором живет человек, т.е. в мир жизни, или жизненный мир. Только в этом случае можно дать адекватное толкование, понять принципы конструирования (конституирования) мира и переистолковать, т.е. изменить его, что требует выхода на исходные основания всякого возможного опыта – знания – и требует, следовательно, освобождения нас от предвзятости видения, налагаемого реальной историей и культурой, в которой мы (некритически) социализированы. Сознание интенционально, оно всегда – о чем-то, оно вплетено в мир. Следовательно, любая адекватная своему предмету социологическая стратегия должна освободиться от предвзятостей видения и обнаружить исходное значимое для всякого субъекта, но не зависимое от него [1, с. 751].

На уровне политических масс исследовались такие вопросы, как восприятие себя и других народов, установки, ценности, представления, существующие в обществе. Представляет интерес формирование восприятия в условиях конфликта. Все многообразие действительности укладывается в рамки полярных понятий – «победа или смерть», «свой – чужой», «мы – они», «хороший – плохой». Существуют зеркальные образы, приписывающее искажение. R. White пишет о дьявольском образе врага.

Все это находит отражение в дискурсе СМИ. Ю.В. Рождественский [3] писал о риторической специфике конструирования социальных представлений в СМИ: журнальная литература и массовая информация построены на просеивании фактов и ряде уловок, связанных с разрывом отношений («сам дурак», «мы с тобой чужие», конструировании подозрений, игрой гиперболы и литоты, «навязанным следствием», «чтением в сердцах» и многими другими). Эти виды словесности эристичны по природе. (Эристика хранит в себе пафос убеждения при отсутствии строгих аргументов, тогда как диалектика требует строгой аргументации.) Журнальная и массовая информация относятся к видам словесности (где эристика входит в конструкцию текста), являются одновременно по своему складу и ориентирующими для перехода к действию. Поэтому без знания законов построения этих текстов получатель безоружен перед эристикой. Риторическая подготовка заключается в воспи­тании не только хорошего оратора, но и сознательного слушателя. Широкая аудитория не должна быть лишена возможности оценить спекулятивность применяемых средств.

В предвыборном дискурсе сказываются особенности политической системы США – отсутствие единства внутри самих политических партий, отсутствие идеологических партий, двухпартийность, президентская республика, отсутствие четкой партийной иерархии и членства в партии, институт поддержки (в отличие от четко организованных и идеологически ориентированных партий Западной Европы), отсутствие программ (no formally binding party program), отсутствие необходимости идентификации с политической партией. Существует мнение, что тождественность политических программ (overlapping of philosophy and programs) и отсутствие четкой разницы между ними обеспечивает свободу выбора и политическую стабильность и переход власти от партии к партии и большинству в Конгресс, заставляет их бороться за большинство. Политическая система отражается в дискурсе, и на ней собственно и основывается такой дискурс. Федерализм, разделение властей, система двух партий, попеременно находящихся у власти и мало отличающихся по идеологическим параметрам, система сдержек и противовесов заложены еще отцами-основателями американской нации.

Обсуждая предвыборные дебаты, невозможно не принимать в учет особенности формирования американской нации – ее молодость («America is a nation with an abundance of geography but a shortage of history»), опору на свои ресурсы («self-reliance, self-sufficiency»). Учитывать следует и особенности национальной мифологии – град на холме (the land of bounty, the shining city on the Hill), отцы-основатели, пионеры, освоение Запада («The story of the settlement of the far west is a story full of romanticism and daring»), День благодарения, Гражданская война, Джефферсон, Рузвельт, М.Л. Кинг, Кеннеди и т.д. Здесь проявляются и черты национального характера – открытость, дружелюбие, прагматизм.

Формирование характера нации происходит раньше, чем национальное самосознание (рефлексия). В новой социологии изучается характер как индивида, так и через группу, при этом важен анализ ценностей. В учет идут и другие факторы идентичности: иммиграция, кризис идентичности и американский характер (identity crisis); базовые идеалы: свобода, понимаемая так, как она трактуется в конституции, Билле о правах, в трудах отцов-основа­телей; индивидуализм, священность и достоинство индивидуальной личности так, как они понимались Торо, Эмерсоном, Джеймсом и Дьюи; идеализация практического can-do spirit; добровольность (do-it-yourself spirit), психология богатства, прежде всего природного (feel rich, the psychology of abundance); мобильность, прагматизм, патриотизм (особенно связанный с крупными историческими событиями); вера в прогресс, вера в американскую мечту, высказанная в афористическом виде еще Адамсом: «…the dream of a land in which life should be better, richer, and fuller for every man with opportunities for each according to his abilities and achievement». В быту все это часто резюмируют как обожествление труда и доллара: «Preaching hard work and worshipping the dollar».

Ценности американские и русские в социологическом плане были предметом компаративного анализа социологов. Достиженческая ценность (achievement), активность и работа, линия поведения (moral orientation), гуманитарность, эффективность и практичность, прагматизм, прогресс, групповая конформность, материальный комфорт, равенство, свобода, конформизм, научность и рациональность, национализм-патриотизм, демократия, индивидуализм – таковы ценности, относимые к американской нации. Русские ценности приведены автором со ссылкой на труды профессора Н.И. Лапина (Лапин Н.И. Ценности и знания. Мониторинг // Социология. №1. март 2004) (в порядке важности): порядок, семья, общение (друзья), свобода, независимость, благополучие, нравственность, жизнь, инициатива, работа, вольность, власть. «Ненаучное вычленение» ценностей дает повод для сарказма, обсуждений и размышлений, сравнений и т.д.

Постоянно отмечаются такие ценности, как активность, успех, понимаемый как материальное благополучие, равенство (equality), индивидуализм и индивидуальная ответственность, self-reliance, efficiency and practicality, freedom and democracy, patriotism, mobility and change. Характерно формирование национального менталитета в связи с фронтиром – любознательность, активность, сила характера, материализм, стремление к цели, отсутствие художественной рафинированности, грубая энергичность, индивидуализм, прагматизм.

Для предвыборных дебатов характерен тематизм. Позиция по обсуждаемым вопросам (issues) – часто нечетко высказанная, неясно понятая – играет свою роль. При этом базисные ценности не оспариваются сторонами – вера в частную собственность, бизнес, свободную конкуренцию, глобальную роль нации, прогресс. Кандидаты высказываются по вопросам государственной жилищной политики, политики в области ценообразования, энергоресурсов, вопросам школьного образования, СМИ, индивидуальных свобод, финансирования кампаний, социальным проблемам, уровню жизни, ценностям среднего класса (hard work, motivation to succeed, thrift, stable family life), racial, unemployment, poverty, marriage, separation of Church and State, school payer). Глобализм, стратегическое партнерство с Россией, антитеррористическая коалиция, «Ось зла» – таковы внешнеполитические темы дебатов. Традиционна экономическая тематика: роль правительства (спор о либерализме), торговля, наблюдаемое снижение ВВП, жизнь на внутренние займы, дефицит бюджета, кризис фермерства, предпринимательство, тред-юнионы, почасовая оплата, проблемы энергетики и экологии. В центре тематики – проблемы обороны, сокращение федерального бюджета, сокращение федерального дефицита, контроль политики в области вооружения, безработица, права женщин, помощь нуждающимся.

Высказываются кандидаты по проблемам, актуальным для внутренней и внешней политики и национального самосознания (ценности), как, например, христианская семья.

Разнообразны вопросы права в предвыборных дебатах: проблемы закона и преступности, прав и свобод и их ограничения в связи с борьбой с терроризмом, международная коалиция и военные действия, права на покупку оружия, немотивированная преступность школьников. Проблемы этнических меньшинств, квоты и affirmative action, испаноязычное население, пожилые, инвалиды, гомосексуалисты, иммигранты и прочие «недопривилегированные» категории – предмет дебатов. Затрагиваются равенство полов, религиозные нормы, например молитва в школах.

Риторика воплощается в свободном споре в университетской аудитории, транслируемой на всю страну. При этом представляют интерес базисные смыслы-отношения к самым существенным вопросам бытия – ценности. Они воплощаются в концептах, типах дискурса, личностях (В.И. Карасик).

При этом понимание при кросс-культурной коммуникации интерпретируется как вопрос о конфликте ценностей. Естественным образом возникающая ситуация непонимания между представителями разных культур – национальных, религиозных, профессиональных или организационных – основывается на различиях в матрицах соотнесенности коммуникантов с социальными образованиями, с которыми они себя отождествляют. Ставя вопрос об оптимизации понимания, необходимо, помимо чисто переводческих вопросов, учитывать и проблемы различия символических средств, поведения и ролевых моделей, ценностей, присущих разным сообществам. Истоки коммуникативной идентичности следует искать в организации сообществ, которые являются средой для социальной жизни человека. Коммуникация служит задаче поддержания сообщества на уровне максимальной информационной и смысловой открытости для входящих в него людей [4, c. 183–186].

Сложная взаимосвязь и взаимообусловленная совокупность в основном эмоциональных (национальный характер) и более рациональных (национальное сознание) элементов как раз и представляет собой психический склад нации. Д.В. Ольшанский определяет национальное сознание так: «Национальное сознание – в целом, совокупность социальных, политических, экономических, нравственных, эстетических, философских, религиозных и других взглядов, характеризующих содержание, уровень и особенности духовного развития национально-этнической группы. Это включает в себя отношение группы к различным ценностям общества, отражает процесс ее исторического развития, былые достижения и ставящиеся перед будущем задачи» [2, с. 302]. Национальное самосознание – ядро национального сознания – включает осознанное отношение нации к ее материальным и духовным ценностям, способности к творчеству ради их умножения, осознание необходимости своего сплочения ради осуществления национальных интересов и успешного взаимодействия с другими национально-этническими группами. Сложна структура национального самосознания. В нем теоретики психологии (этнопсихологии, социальной, политической психологии) выделяют менее артикулированные, эмпирические элементы (обыденное сознание) и теоретический компонент в виде рациональной надстройки над первым – идеологии нации. Везде речь идет о ценностях, обычаях, традициях, стереотипах, потребностях. Д.В. Ольшанский дает такое определение теоретическому национальному сознанию: «Теоретическое национальное сознание представляет собой кристаллизованное, научно оформленное и четко социально и политически ориентированное обобщение избранных элементов массового обыденного национального сознания, осуществляемого с определенных социально-политических позиций. Это идеология национально-этнической группы, обычно включающая в себя обобщенно положительную самооценку прошедшей истории, сегодняшнего положения и совокупность целей развития нации, программы их достижения на уровне всей общности и основных составляющих ее отрядов, а также уже кристаллизованные нормы, ценности и образцы поведения, обязательные для каждого индивида – лояльного представителя данной национально-этнической общности» [2].

Показателен тематизм дебатов, постоянно звучит актуальное: keeping this nation secure is our priority, to keep people in their homes, to cut taxes, low spending, subprime investors…

Интересна риторика Мак Кейна: I don’t work for a party. I don’t work for a special interest. I don’t work for myself. I work for you.

Кто откажется от следующих слов Мак Кейна:

We believe in a strong defense, work, faith, service, a culture of life, personal responsibility, the rule of law, and judges who dispense justice impartially and don’t legislate from the bench. We believe in the values of families, neighborhoods and communities.

Происходит онлайновое обсуждение полемики президентов в блогах, деталей их речей, биографий, оценка опыта управления. Сколько раз Клинтон отзывался, был ли он комплиментарен (praised over the top), почему от радости за поддержку Клинтона плакала Мишель Обама, как относятся к этому афроамериканцы – все эти вопросы освещаются в Интернете.

Избиратели обсуждают детали программ кандидатов: отношение к испаноязычным, позиции по вопросам финансирования государственной педагогики в средних школах, экономика, система здравоохранения, занятость, доходы, ипотека, рост цен на коммунальные услуги, бензин, еду, иммиграция, налогообложение. Меньшее внимание приковывали их политические позиции (истоки событий 11 сентября, военные действия).

Все речи характеризует оценочность. Приведем примеры:

  • ignorant and short – sighted leadership of Bush;
  • an artful leader a diplomat a tenacious legislator say it with me that’s John McCain;
  • это старая чикагская политика.

Показательны классовые предпочтения: a president who understands that the genius of America has always depended on the strength and vitality of the middle>

Декларируется знание жизни простого человека: I fight for Americans.I fight for you. I fight for Bill and Sue Nebe from Farmington Hills, Michigan, who lost their real estate investments in the bad housing market. Bill got.

В ход идут рассказы о кенийце и жителе Канзаса или об обыденной жизни колоритной фигуры С. Пэйлин («Сама езжу на работу, молюсь за сына в Афганистане», – говорит губернатор Пэйлин). Красной нитью проходит вера в простого американца.

Значима отсылка к именам: We are the party of Roosevelt. We are the party of Kennedy. So don’t tell me that Democrats won’t defend this country. The party of Lincoln, Roosevelt and Reagan is going to get back to basics.

Показательны аллюзии к опыту и жизненному пути: I have record and the scars. Senator Obama does not.

Интересны сравнения, выраженные конструкциями антитезы: I will keep taxes low and cut them where I can. My opponent will raise them. I will open new markets to our goods and services. My opponent will close them. I will cut government spending. He will increase them.

Сама личность носит символический, знаковый характер. Вспомним толпы зевак на вашингтонском молле, беспрецедентные меры безопасности. Довольные афроамериканцы – сбылась мечта Мартина Лютера Кинга. Они пританцовывали на концерте и в перерывах, словно пришли из джаза.

Звучали и расовые оскорбления. Vanessa Beasley, преподаватель политической риторики (Vanderbilt University in Nashville), характеризует «uppity» – маккейновское оскорбление Обамы вот так: a word that hits the ear of African Americans in e negative way – evoking images of the pre-civil era, when powerful whites sometimes punished blacks who spoke up for themselves.

Люди на инаугурации говорили клише: Dr. King is shouting in heavens… all the people of good will join together… may we never forget that… we are in Obama family…

Вступительная речь, манившая аллюзиями на Линкольна, Кеннеди, Рузвельта и Мартина Лютера Кинга в одном флаконе, оказалась речью в деловом тоне, пафос которой, по мнению комментатора, характеризует grim resolve.

Оценим ернические комментарии в прессе при избрании Обамы:

Есть шанс. Что ОБАМА не будет БУШевать по-черному!

Мулат Обама ассоциируется с добрым, мягким, человечным дядей Томом. И народ решил сделать Белый дом его хижиной, изгнав из него наломавших дров англосаксов.

Показательны слоганы демонстрантов: NOBAMA, EVER.NO way. No how. No McCain.

В своих исследованиях мы выделяем на основе анализа публицистических материалов о дебатах некоторые вербальные стратегии дебатирования. Это обвинения, часто беспочвенные, отрицание, косвенное и прямое обвинение, насмешка, нападки, инсинуации, сравнения, арсенал аргументации, в том числе морального и ценностного характера. Распространено обыгрывание промахов соперника, цитирование и привлечение внимания к вербальным промахам. В ход идут негативные оценки соперника. Не удается избежать обвинений в передергивании. Характерны сложные «национальные» аллюзии. Забота о простом рядовом среднем классе – превалирующий аргумент дебатов. Постоянно производится рекрутирование сторонников. Применяются обвинения в цинизме, политической близорукости, прочие эристические ходы (эристика – искусство спора без четкой аргументации).

При этом «мифопорождающие машины» – масс-медиа, кино, литература – способствуют обретению нацией своей идентичности. Эти голоса звучат для каждого, они и создают нарратив о нации и ее ценностях. Многие насильственно насаждаемые или бессознательно усвоенные наши представления – оттуда, результат их работы. Вот почему говорят о двух противоположных тенденциях современного публичного дискурса: столкновении тотального мифотворчества и стремления к демифологизации, проникновению в суть вещей, разгадке метафор, проникновении за оболочку стереотипов. Корни мифов, некритично усвоенных стереотипов порождают целые идеологии. Они проявляются в массовой литературе и, что особенно важно, в социальной жизни людей. Рождение и отмирание мифов, смена одних мифов другими могут прослеживаться на примерах кино, масс-медиа, популярной литературы.

Показательный пример – национальная мифология США. Переселенцами ощущалась «нехватка истории». Молодая нация складывает себя, создается нарративная история, национальный американский миф. Мифы помогают американцам понять свое место в мире (мифология освоения Запада, мифология мечты, мифология денег как власти, миф об эпохе джаза, миф о человеке, который сделал себя сам). Тексты национальной американской культуры включают Н. Готорна, Г. Торо, Р. Эмерсона, У. Уитмена, Т. Вульфа, Р. Фроста, Г. Мелвила, Г. Бичер Стоу, Э. По, М. Твена, У. Фолкнера, Г. Джеймса, Б. Франклина, тексты массовой культуры, теле- и кинофильмы, личностей, типажи среднего человека. Причем обсуждаются в этой связи не только имена, известные и интересные лишь литературоведам, часто ошибающимся в своих оценках. Не издаваемая при жизни и сочтенная критиками незначительной Э. Диккенсон представляет сегодня символ высокого духа и мудрой простоты, оказалась интересна сегодня многим читателям. Сложной личной и литературной судьбы Уолт Уитмен и Г. Мелвилл представляются самыми американскими из всех американских писателей XIX в.

Национальный миф разворачивается на картинах интеллектуального ландшафта прошлых лет: кальвинистские догмы, морализм, пуританизм, прагматизм «расы рас», новая Англия, рабство Юга, фронтир как фактор формирования таких черт американской ментальности, как свободомыслие, предприимчивость, индивидуализм, оптимизм, трудолюбие, либерализм. Например, совершенно особое положение в национальном американском мифе занимает трансцендентализм Эмерсона, который, акцентируя внимание на интуитивном и мистическом, дал, как известно, нечто такое, чего не хватало в том холодном интеллектуализме, из которого он вырос.

Дискурс кино способствует созданию национального американского мифа: Супермен, Индиана Джонс, вестерны, «Звездные войны», Джеймс Бонд и вообще тенденция к экранизации «плохой литературы» – доказательные примеры тезиса.

В связи с американским национальным мифом показательными в высшей степени являются иные примеры – газетные публикации из Times, речи, где Америка портретируется в соответствии с исторической традицией как «Град на холме» (shining city on the hill), дали повод заговорить о риторике и идеологии, идеологии по отношению к правде. Припоминаются и другие показательные метафоры недавнего прошлого – Evil Empire, axis of evil, friend or foe. Ценности представляются также связанными с религиозным и расовым происхождением, профессиональным и поколенческим факторами. Текст понимается как средство услышать другую культуру как вне, так и внутри страны. Различение риторики и философии, риторики эстетики, понимание канона как практического средства обучения языку и дискурсу представляет проблемное поле для исследователей. Этика, эстетика и политика как источники аристотелевских топов предстают в современном критическом дискурсе. Сильная черта текстов, представленного современными американскими исследованиями – дискурс о риторической истории нации, истории рабства в речах и эпистолах. Юг и Север, аболиционизм, речь (public address) в истории нации. Нарративы исламских фундаменталистов, нарративы об империи зла, религиозной свободе, наративы о Боге и сатане, понимание прагматизма являются прекрасными иллюстрациями к «теоретическому фундаменту» современного критического дискурса.

Лейтмотивом звучит неновая мысль о медийности современного мира (media-oversaturated world). Четко акцентируется идея постоянного культурного диалога как внутри нации, так и между нациями, который ведется как в частной, так и публичной сферах (радио, ТВ, публичные речи, фильмы). Диктуется необходимость разобраться в древних риторических категориях логоса, пафоса, этоса, принять и понять аргументы платоников и софистов, понять и оценить прагматизм и аналитическую традицию. Дорогого стоят и отказ от позитивизма, сциентизма, прогрессизма, переход к риторико-герменевтической парадигме, принятие риторической силы аргумента, тропа, нарратива, интерпретации текста как в изоляции, так и в его участии в культурном разговоре нации, соотнесенность с историей. Никуда не денешься от риторики. Проходит сопоставление подходов по поводу сложнейших и весьма «малоосязаемых» вопросов – социальной обусловленности ценностей, философии плюрализма, этнической идентичности.

Для многих публичных выступлений характерно создание картины неизбежности, безальтернативности проводимой политики. В особенности это касается мессианского дискурса антитеррористической коалиции. Защищая свои ценности, свои представления, «ценности свободы» – «правое дело», такие ораторы постулируют, что проводимая ими политика неизбежна, они даже не обсуждают альтернативы, компромиссы, иного не дано.

Типичный, стереотипный дискурс строится вокруг концепта терроризма, характеризуется набором штампов, слабой аргументированностью, постоянной риторикой оппозиции «свой – чужой», повторами, сложностью дефинитивности терминов. В суждениях о ценностях нас привлекают оппозиции, эвфемизации, круг концептов, типы дискурса, типы коммуникаторов, роль стереотипии (клише, штампы, повторы) и оценочности (аксиологическая лексика). Еще раз оценим круг риторических клише: «цивилизованный мир», «освободиться от террористов», «освободить арабские страны от агрессии», «незаконные режимы», «угрожающие миру террористы-паразиты» и т.д. При этом и религиозное может рассматриваться как ценностный аргумент убедительности.

Риторы при этом используют всевозможные риторические стратегии – угрозу личному благополучию, семье, страх перед уничтожением цивилизации, нации, влияние на эмоциональную сферу, апелляцию к идеальному и к ненависти, демонизацию противника, неизбежность ответа оппонента за гибель и разрушения («коварный враг должен быть уничтожен»), обесценивание религиозно-культурных ценностей оппонента (например, заявляя, что то, что исповедует терроризм, не есть ислам, есть «неправильный ислам», и т.д.).

Дискурс отражает работу многого из вышеназванного: повторы, апелляции к свободе, многочисленные пассажи об угрозе американскому образу жизни – подводящие читателя к неизбежности проводимой политики. Освобождение традиционных обществ Афганистана, Ирака идет по пути демократизации, усвоивших либеральные ценности Запада. Возбуждение национализма и сепаратизма, стереотипы в дискурсе о религиозном аспекте терроризма присущи и российской прессе, так что изучение их социально важно и ответственно.

Библиографический список

  1. Абушенко В.Л. Феноменологическая социология // Новейший философский словарь. – Минск, 1999.
  2. Ольшанский Д.В. Основы политической психологии. – Екатеринбург, 2001.
  3. Рождественский Ю.В. Теория риторики. – М., 1997.
  4. Ярмахов Б.Б. Межкультурная коммуникация: аспект социальной идентичности // Коммуникация: теория и практика в различных социальных контекстах. – Пятигорск, 2002.

ПЕРСОНАЖ ДЕТЕКТИВНОГО ДИСКУРСА
КАК КОММУНИКАТИВНАЯ ЛИЧНОСТЬ

Т.Г. Ватолина (Бянкина)

This article presents the character of detective discourse as a communicating person. It argues that the Murderer is a conceptual character, that is, his discourse is based on the attribution of particular concepts, the main concept being «Deception». The use of the methods of cognitive linguistics lets characterize differences in «imposing» this concept on other characters.

Феномен персонажа исследуется уже достаточно давно, и большинство работ, посвященных данной проблеме, восходят к трудам В.Я. Проппа, в которых персонажи художественного произведения систематизированы в соответствии с выполняемыми ими функциями: антагонист (вредитель), даритель, помощник, царевна или ее отец, отправитель, герой, ложный герой [1]. Можно сказать, что персонаж есть функция, определением которой является «имя существительное, обозначающее действие – запрет, бегство etc.» [2, с. 427]. Но в дальнейших структуралистских исследованиях персонажа литературного произведения наблюдаются расхождения в понимании рассматриваемого явления. Представления о персонаже как об актанте, т.е. реализаторе действия, встречаем в трудах Ц. Тодорова, А.-Ж. Греймаса, К. Бремона, Р. Барта и других, как о характере (явлении, наделенном некими социальными и индивидуальными характеристиками) и личности (рефлексирующем герое) – в трудах М.М. Бахтина.

В имеющихся исследованиях преобладает структуралистский подход. Целью данной статьи является рассмотрение персонажа детективного дискурса как коммуникативной личности с позиций когнитивно-дискурсивного подхода, принятого в современной лингвистике.

Правомерность анализа художественной коммуникации в целях получения более полного представления об общении в естественных условиях была обоснована еще М.М. Бахтиным. Основываясь на понятии социологичности художественного произведения, ученый указывает, что для изучения живого высказывания особую ценность представляет художественный диалог [3]. Следовательно, анализ общения персонажей позволяет сделать выводы об общении живых людей.

Исследование проблемы соотношения человека и персонажа было заложено и фундаментально обосновано Г. Гегелем, который ввел понятие представления персонажами реальных людей. Он пишет, что индивидуальность персонажа (героя) определяется через обобщение писателем наличного бытия действительности до всеобщей сущности. Читатели и зрители воспринимают его как своего представителя, видя в нем свое отражение. Таким образом, по Г. Гегелю, персонажи представляют собой стихийные всеобщие сущности или «обладающие самосознанием индивидуальности – герои, которые вкладывают свое сознание в одну из этих сил, приобретают в ней определенность характера и составляют ее претворение в действие и действительность» [4, с. 372].

В дальнейшем положения Г. Гегеля легли в основу феноменологии. Э. Гуссерль определяет феноменологию как науку о сущностях; эта наука «занята редукцией фактической (эмпирической) всеобщности до всеобщности сущностной» [5, с. 138]. В результате выносятся суждения о постигнутых сущностях. С помощью феноменологического метода в современной науке исследуется не только соотношение человека и персонажа, но и их дискурсов.

Согласно С.Н. Плотниковой человек и окружающий его мир функционально зависят друг от друга, поэтому, чем больше структуры реального и художественного мира тождественны друг другу, тем более тождественны человек и персонаж. В зависимости от степени тождественности реальному человеку С.Н. Плотниковой выделяются три типа персонажей: миметические, концептуальные и перемещенные [6, с. 95].

В данной теории под миметическим персонажем понимается персонаж, тождественный человеку; мир такого персонажа похож на мир автора данного художественного произведения, что является необходимым условием для признания персонажа миметическим. Соответственно, языковые привычки говорящих, проживающих в определенную эпоху, автоматически переносятся в речь персонажей.

Концептуальный персонаж – это персонаж, тождественный человеку в одном каком-либо качестве, представленном в реальном мире у самых разных людей и возведенном до уровня концепта. Дискурс такого персонажа тоже возведен до соответствующего концепта или концептуальной системы.

Третий тип персонажа – перемещенный – репрезентирует человека, находящегося в «другом» месте и в «другом» мире. Это происходит в тех случаях, когда подлинного персонажа помещают в иные социокультурные условия (принцип создания ремейка) [6, с. 95–97].

Анализ эмпирического материала показывает, что основные персонажи детективных произведений – Детектив и Убийца – относятся к концептуальным персонажам [7]. Рассмотрим Убийцу как коммуникативную личность. Под коммуникативной мы понимаем личность, адекватно осуществляющую коммуникативный акт, способную порождать и эффективно передавать дискурс по коммуникативному каналу и получать дискурс реагирования [8].

Дискурс Убийцы, второго главного концептуального персонажа детективного произведения, возможно анализировать только в ретроспективе, поскольку он центрирован на концепте «Ложь» и до определенного момента не может рассматриваться как дискурс Убийцы [7]. Дискурс Убийцы сформирован из ложных пропозиций, но он почти не отличается от дискурса других персонажей, так как Убийца еще не выявлен, он затерян среди остальных людей, и его дискурс кажется правдоподобным.

Порождая неискренний дискурс, Убийца намеренно искажает картину мира, что лингвистически выявляется путем пропозиционального анализа. Деятельность и дискурс Убийцы направлены на создание ложной картины мира для всех остальных персонажей – для Детектива, Помощника, Свидетелей.

Убийца, таким образом, выступает как удвоенная дискурсивная личность. Согласно С.Н. Плотниковой дискурсивная личность – это языковая личность, которая порождает конкретный дискурс в виде определенных сообщений [8]. Дискурсивная личность Убийцы «распадается на внешнюю, неискреннюю и наблюдающую за ней внутреннюю личность» [8, с. 269]. Структуру Убийцы как неискреннего человека можно изобразить с помощью схемы, которую мы заимствуем у С.Н. Плотниковой [8].

Неискренний человек как говорящий/пишущий

Из данной схемы видно, что искреннее Я поглощается неискренним Я, внутри которого оно находится, и «начинает контролировать его действия изнутри, из глубины его сознания» [8, c. 269]. Таким образом, в процессе коммуникации Убийцы с другими людьми принимает участие только его неискренняя личность, а искренняя личность смотрит за ней изнутри. Причем Убийца скрывает свою искреннюю личность за ложными пропозициями.

Рассмотрим дискурс Убийцы Кэрролла из рассказа Эллери Куина «The Case Against Carroll».

(Carroll): «How could it be? He admitted himself he couldn’t positively identify as me whoever it was he let into the building that night. It wasn’t me, Tully. It was somebody who deliberately tried to look like me – coat and hat like mine, my stumpy walk from that leg would on Leyte, easily imitated things like that. And then the guy lets himself into our office and swipes my gun. I would think even a child would see I’m being had!».

(Queen): «Where would a stranger get a key to your office?»

(Carroll): «How do I know? How do I know he was even a stranger?»

В данном примере Убийца дискурсивно пытается навязать Детективу ложные пропозиции <I am not guilty>
и <I know nothing>, чтобы отвести подозрения от себя. Он подбирает языковые средства, которые не позволяют правильно истолковывать глубинную истинную пропозицию, согласно которой именно он убил своего партнера. На лексическом уровне это проявляется в употреблении относительных и неопределенно-личных местоимений (whoever, somebody), а также лексемы guy; на синтаксическом уровне – в использовании негации (It was me – It wasn’t me). Он, с одной стороны, пытается убедить Детектива, что его подставили, что выражается в употреблении сравнительных оборотов с like (tried to look like me, coat and hat like mine, things like that) и лексемы imitated, а с другой стороны, Убийца устраняет себя как субъекта из ситуации при помощи пассивной конструкции (I’m being had). Таким образом, Убийца пытается убедить Детектива в существовании некоего третьего лица (somebody, the guy), совершившего убийство и подставившего его, Кэрола. Кроме того, в дискурсе Кэрола выражается пропозиция <I know nothing>, что проявляется в употреблении риторических вопросов (How do I know?; How do I know he was even a stranger?).

В рассказе Дж.Д. Кара «The Lost Gallows» Сэр Джон использует ложную пропозицию <The place does not exist> с целью убедить Детектива и окружающих, что улицы, имеющей отношения к преступлению, не существует:

(Bencolin): «Did you get Vine Street?»

(Sir John): «Yes; I got Talbot. Never heard him so excited. Said he’d come over immediately, and asked me the oddest question. He said, “Where is Ruination Street?»

(Bencolin): «Well? What about it?»

(Sir John): «That’s the question, where is Ruination Street? Why should he ask me that? I – I hope I’m not getting fanciful. I hope I’m not getting insane. When I was in the service, I thought I knew every street and alley in London. But I never heard of that one.»

(Bencolin): «Nonsense.»

Кроме того, чтобы доказать истинность пропозиции <The place does not exist>, сэр Джон ссылается на собственный опыт работы в полиции (When I was in the service) и превосходное знание Лондона (I knew every street and every alley in London). Одновременно сэр Джон подвергает сомнению вопрос Талбота о местонахождении данной улицы и пытается убедить Детектива Бенколина в нестабильном психическом состоянии Талбота, выражая при этом пропозицию <Talbot is insane>. На дискурсивном уровне имеет место указание на присущее ему эмоциональное состояние (Never heard him so exited) и абсурдность дискурсивного поведения (asked me the oddest question; Why should he asked me that?). Пропозиция <Talbot is insane> навязывается Детективу и путем имплицитного противопоставления сэром Джоном самого себя Талботу (I hope I’m not getting fanciful. I hope I’m not getting insane). Таким образом, Убийца пытается манипулировать Детективом, отрицая существование данной улицы, представляя себя при этом как человека компетентного и рационального, а помощника – как человека «странного» и иррационального. Таким образом, сэр Джон дискурсивно формирует ложную картину мира, в которой в Лондоне нет улицы с названием Руинэйшн Стрит, а сам он исключен из круга подозреваемых.

В конце каждого детективного произведения обязательно наступает момент верификации неискренности в дис­курсе объяснения Детектива, и тогда Убийца изменяет свое дискурсивное поведение. Так, в рассказе А. Кристи «The Lernean Hydra» медсестра Харисон признается в убийстве, когда Детектив предъявляет ей факты, свидетельствующие о том, что это именно она совершила преступление:

(Poirot): «Can you explain these facts, Nurse Harrison? I think not. There was no arsenic in that box when it left Messrs Woolworth, but there was when it left Miss Bristow's house. It was unwise of you to keep a supply of arsenic in your possession.»

(Harrison): «It's true – it's all true… I killed her. And all for nothing – nothing… I was mad.»

Как видно из примера, Убийца раскаивается в преступлении под давлением собранных против него улик. В лингвистических терминах речевые акты, из которых состоит дискурс сестры Харисон, – экспрессивы, выражающие ее внутреннее эмоциональное состояние, что воплощается в употреблении таких словосочетаний, как: «It's true», «And all for nothing», «I was mad», выражающих ее сожаление о том, что убийство совершенно напрасно и сейчас она раскаивается в этом.

Иногда Убийца сам приходит к Детективу и сознается в совершенном преступлении, но, как правило, уже после того, как Детективом собраны все факты и улики и он готов представить их обществу, как это, например, происходит в рассказе А. Конан-Дойла «The Boscombe Valley Mystery»:

(Turner): «And why did you wish to see me?»

(Holmes): «Yes. It is so. I know all about McCarthy.»

(Turner): «God help me! But I would not have let the young man come to harm. I give you my word that I would have spoken out if it went against him at the Assizes.»

(Holmes): «I am glad to hear you say so.»

(Turner): «I would have spoken now had it not been for my dear girl. It would break her heart – it will break her heart when she hears that I am arrested.»

Детектив оказывает коммуникативное давление, осуществляя, таким образом, дискурсивную власть над Убийцей, побуждая последнего к признанию инициирующей репликой («Yes. It is so. I know all about McCarthy»).

Анализ эмпирического материала показывает, что персонажи детективного произведения являются концептуальными персонажами, осуществляющими коммуникативную деятельность. Убийца представляет собой активно действующую коммуникативную личность, чье коммуникативное поведение характеризуется подбором соответствующих языковых средств для выражения ложных пропозиций и последующим порождением неискреннего дискурса. Весь его дискурс центрирован вокруг единственного концепта – концепта «Ложь» и направлен на формирование ложных пропозиций у окружающих и искажение их картины мира. Таким образом, Убийца осуществляет коммуникативный захват реальности, насильственное внедрение всех участников в эту ложную для них реальность. В этом состоит его когнитивная функция.

Двойная природа дискурса Убийцы позволяет рассматривать его как удвоенную дискурсивную личность, чья коммуникативная деятельность расслаивается на «видимое» поведение в большом сообществе и «невидимую» самоидентификацию как кого-то совсем иного [9, с. 113].

Библиографический список

1. Пропп В.Я. Морфология сказки. – Л., 1928.

2. Леви-Строс К. Структурная типология философии / пер. с фр. В.В. Иванова. – М., 2001.

3. Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. – М., 1979.

4. Гегель Г. Феноменология духа. – М., 2000.

5. Гуссерль Э. Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. – М., 1999. – Т. 1.

6. Плотникова С.Н. Человек и персонаж: феноменологический подход к естественной и художественной коммуникации // Человек в коммуникации: концепт, жанр, дискурс : сб. науч. тр. – Волгоград, 2006.

7. Бянкина Т.Г. Концептуальные персонажи детективного дискурса // Вестник Сибирского государственного аэрокосмического университета. – Красноярск, 2006. – Вып. 6 (13).

8. Плотникова С.Н. Неискренний человек как удвоенная дискурсивная личность // Личность и модусы ее восприятия в языке : коллективная монография. – М. ; Иркутск, 2008.

9. Бергер П. Социальное конструирование реальности / пер. с англ. Е. Руткевич. – М., 1995.

ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ВОПРОСЫ ФОРМАЛЬНОЙ ТИПОЛОГИИ ЭПИТЕТОВ

С.А. Губанов

This article is devoted to the theoretical questions of formal typologies of epithet in linguistics.

Формально-структурная типология эпитетов в современной лингвопоэтике разработана не в полной мере. Существует несколько точек зрения на морфологическую наполняемость термина «эпитет». Некоторые исследователи рассматривают эпитет широко, относя к нему прилагательные и наречия, не исключая тех слов, что подвергаются полной или частичной адъективации (причастия, местоимения) [1, с. 88], прилагательные, причастия, наречия и деепричастия [2, с. 56], существительные и прилагательные [Флорес-Фернандес, 1975, с. 73–74], существительные и наречия [Ролл, 1990, с. 3][1]. Другие ученые сужают понятие эпитета, относя к нему только метафорическое прилагательное, заключающее в себе сравнение [4, с. 359], украшающий эпитет в узком смысле слова [3, с. 360]. В связи с этим стоит задаться вопросом о том, какую часть речи следует считать выразителем качества, признака, а какую периферийной в этой функции, или нецентральной.

Типичными выразителями признака являются прилагательное, наречие и причастие, причем последние два не в чистом виде выражают признак, а косвенно, так как относятся не к субстантиву, а к глаголу. В силу этого основным выразителем эпитета принято считать прилагательное.

В работе предлагается широкое понимание эпитета, поэтому мы в его состав будем включать также наречие и причастие. Включение наречий представляется целесообразным ввиду того, что эмпирической базой исследования служит художественный текст, а «в художественных текстах одной из ведущих номинаций является номинация со значением качественной характеристики действия, для выражения которой изначально предназначено наречие» [5, с. 50].

Становясь единицей художественного текста, качественное наречие реализует свои семантические возможности, отражает как собственные характеристики предмета, так и несобственные; участвует в определении субъектно-объектных отношений, когда предмет изображения подается наречием относительно субъекта речи (волнующе сладок). Наречие способно не только сочетаться с прилагательным, создавая сложный эпитет, но и самостоятельно употребляться в качестве эпитета. Все это говорит о большом семантическом потенциале наречия и позволяет его включить в состав эпитетов.

Причастие также несет в себе признаковость, но процессуальное значение здесь сильнее, чем в наречии. Тем не менее причастие характеризует предмет, выделяя в нем порой неожиданные признаки, косвенно, через действие. Как мы сможем убедиться, причастие способно иметь переносное значение, содержать образный компонент значения и т.д.

Формальная классификация эпитетов разработана А.А. Потебней, который выделяет эпитеты, выраженные:

1) определениями; прилагательными;

2) аппозитивными существительными (конь добра лошадь);

3) прилагательным при другом прилагательном (ясна красна);

4) наречием при глаголе (долго думая);

5) глаголом при глаголе (думая – гадая).

Попыткой систематизировать определения, исходя из семантико-грамматического критерия их оценки, является таксономия М.Ю. Сидоровой. Остановимся на ней подробнее. Ученый выделяет четыре типа адъективных значений:

1) наблюдаемые эмпирические признаки (цвет, форма, материал);

2) информативные признаки:

- признаки определенного рода (настольная лампа);

- ситуативные признаки (это ее единственное платье);

3) оценочные признаки;

4) эмоциональные признаки:

- эмоционально-статуальные значения (печален я);

- эмоционально-экспрессивные значения (грустный взор);

- эмоционально-каузативные значения (печальная нива) [8, с. 69–80].

И.С. Глазунова также делает попытку классифицировать эпитеты по нескольким основаниям. «Атрибутивные и адвербиально-атрибутивные метафорические конструкции составляют наиболее продуктивную разновидность метафорических переносов, в силу того, что их структура предназначена для реализации самых разнообразных оттенков метафорического значения. Среди данных метафорических структур по частотности употребления заметно выделяется группа атрибутивных словосочетаний, основу которых составляют:

- прилагательные (малиновый звон, деревянная походка, серебряная прядь);

- предложно-падежные формы существительных (закат в крови (А. Блок);

- наречия, обладающие метафорическим значением (мертво-бледная, ходить по-медвежьи, на душе снежно и холодно (А. Герцен)).

Вторую группу атрибутивных конструкций образуют словосочетания с деепричастиями и деепричастными оборотами, обладающими метафорическим значением: «Ораторствовал здесь, знания свои выставлял, да и ушел, хвост поджав» (Ф. Достоевский). В третью группу – группу субстантивных словосочетаний – входят конструкции с причастиями и причастными оборотами: «За ним с совершенно опрокинутою и свирепою физиономией... вошел стыдящийся Разумихин; «Вдруг, точно пронзенная, она вздрогнула» (Ф. Достоевский). Особенностью последней группы атрибутивных конструкций является то, что носитель признака указывает на реальный предмет сообщения, а лексема с атрибутивным значением используется метафорически.

Разведение эпитетов-деепричастий, эпитетов-причастий и собственно эпитетов представляется целесообразным в силу наличия в первых двух глагольной семантики как определяющей. Наряду с важным разграничением субъекта и объекта эпифразы, в классификации отсутствуют типичные типы эпитетов – постоянные, тавтологические и прочие, что делает ее в большей степени формальной.

В нашей работе эпитет понимается широко, поэтому может быть выражен практически любой частью речи, что соответствует понятию качества, которое присутствует в любой ситуации и актуализируется любыми вербальными средствами.

Структурная типология эпитетов строится на ситуативно выделенных критериях, с чем связана ее проблемность и неустойчивость.

Так, А.Е. Куксина говорит о группе сложных эпитетов, компоненты которых находятся в отношениях подчинения, и группе сложных эпитетов, компоненты которых находятся в отношениях подчинения [6]. Т.Д. Четверикова, описывая шолоховские эпитеты, пишет: «Можно выделить несколько видов сложных эпитетов, характеризующихся различными отношениями между компонентами:

а) антонимичные отношения (оксюмороны) (горько-сладкая жизнь, ярко-убогие ореолы, нежно-пылкая страсть, изысканно-простые шляпки и т.п.);

б) синонимичные (старчески дряблые ноги, ср.: дряблые, как у старика; колокольно-набатный гуд, шишкасто-выпуклый череп, игрушечно-маленькая коса и т.п.). Среди сложных эпитетов с синонимичными отношениями выделяются эпитеты-колоративы, где введение оттенка признака производится с помощью:

- суффикса -оват (сизовато-голубое мерцание огней, серовато-зеленый мундир, розовато-лиловые заросли и т.п.);

- префикса из- (ис-) (иссиня-желтая наволока неба, иссиня-кровяночерные лица, изжелта-красный сазан и т.п.);

- словосложения, где один из компонентов выражает цвет метафорически (воронено-черные усы, вишнево-красные зори и т.п.)» [9].

Все типологии эпитетов представляются неполными в силу отсутствия исчерпывающего описания всех типов эпитетов по формальным основаниям.

Библиографический список

1. Арнольд И.В. Стилистика современного английского языка. – Л., 1981.

2. Вольф Е.М. К вопросу о классификации признаков // Филологические науки. – 1982. – №2.

3. Жирмунский В.М. Теория литературы. Поэтика. Стилистика. Избранные труды. – Л., 1977.

4. Квятковский А.П. Поэтический словарь. – М., 1966.

5. Коренькова Е.В. Качественное наречие как элемент идиостиля (на материале художественной прозы И. Бунина и Б. Зайцева) : дис. … канд. филол. наук. – СПб., 2003.

6. Куксина А.Е. Структурно-семантические типы сложных эпитетов в языковой картине мира писателя (на материале художественной прозы Ю. Нагибина) : автореф. дис. … канд. филол. наук. – М., 2008.

7. Померанец И.Б. Развитие эпитета как отражение изменений картины мира : дис. … канд. филол. наук. – СПб., 2004.

8. Сидорова М.Ю. Семантико-грамматические свойства имен прилагательных как основание для их классификации // Русистика сегодня. – 1994. – №2.

9. Четверикова Т.Д. Специфика шолоховского эпитета (на материале романа «Тихий Дон») : автореф. дис. … канд. филол. наук. – М., 2008.

СРЕДСТВА СОЗДАНИЯ ОБРАЗА «УЧИТЕЛЬ»
В ТРУДАХ В.А. СУХОМЛИНСКОГО

А.Д. Гуськова

In the article the meaning of the word «teacher» in dictionaries, as well as the relation of these words in context makrosistemnyh relations in the lexicon. Investigated operate correctly token teacher and language means of expression that contribute to the image of «teacher» in the works of an outstanding teacher, V.A. Sukhomlinskiy on the material of his book «I give my heart for children».

Лексема учитель является основополагающей в трудах выдающегося педагога Василия Александровича Сухомлинского. В современном русском языке в качестве определения данной лексемы употребляется слово преподаватель. В «Толковом словаре живого великорусского языка» В.И. Даля в соответствующей статье, кроме слова преподаватель, встречаются такие слова, как наставник, профессор, обучатель, которые могут рассматриваться либо как синонимы, либо, в рамках макросистемных отношений, как гипо-гиперонимические составляющие рассматриваемой лексемы [1, с. 864].

Поскольку объектом нашего внимания является функционирование лексемы учитель и языковые средства выражения, способствующие созданию образа «учитель» в работах В.А. Сухомлинского, то наиболее важными в заданном контексте нам представляются определения исследуемой лексемы в словарях середины ХХ в. (или так называемых советских словарях), созданных в годы деятельности В.А. Сухомлинского. Так, в словарях того времени упоминаются слова воспитание, образование, педагогика, т.е. именно в тот период лексема учитель обладает максимально насыщенной информативной наполненностью. Создавая свои педагогические труды, В.А. Сухомлинский мог обращаться к этим словарям; в то же время статьи, представленные в данных словарях и раскрывающие значение слова учитель, также являются отражением как мировосприятия всего общества в целом, так и мировоззрения выдающегося педагога в частности.

Если рассмотреть соотношение этих слов в контексте макросистемных отношений в лексике, то лексема учитель по отношению к слову педагог является гипонимом, в то время как по отношению к слову воспитатель – гиперонимом.

Проанализировав соответствующий материал, представленный в книге В.А. Сухомлинского «Сердце отдаю детям», мы можем констатировать, что лексема учитель в данном тексте обладает высокой частотностью; приблизительно в равных соотношениях с ней представлены слова воспитатель, педагог, в связи с чем можно заключить, что образ учителя в рассматриваемой книге зиждется на триаде «учитель – педагог – воспитатель». Данная идеологическая установка, очерчивающая педагогическую концепцию автора, определяет характер синтагматических отношений в данном тексте – сочетаемость исследуемой лексемы с прилагательными и глаголами. Исследовав текст в данном направлении, мы определили, что характерной его особенностью является почти полное отсутствие сочетаемости лексемы с прилагательными: нами было отмечено лишь несколько случаев употребления прилагательного «настоящий». В примерах типа: «Только тот станет настоящим учителем, кто никогда не забывает, что сам был ребенком», можно наблюдать употребление прилагательного в значении, близком к значению «истинный». Так, например, в «Толковом словаре» Д.Н. Ушакова находим:

НАСТОЯ'ЩИЙ – первое значение: теперешний, совершающийся сейчас, в данное время; второе значение: этот, данный.

Следующие указанные значения могут представлять для нас интерес:

- подлинный, действительный, например, настоящий художник, настоящее искусство;

- точный; такой, как в действительности, на самом деле;

- натуральный, неподдельный, не являющийся суррогатом;

- такой, какой должен быть, должный, соответствующий требованиям [2, с. 1116].



Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 8 |
 





<


 
2013 www.disus.ru - «Бесплатная научная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.