WWW.DISUS.RU

БЕСПЛАТНАЯ НАУЧНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

 

Pages:     || 2 |
-- [ Страница 1 ] --

Александр Николаевич АФИНОГЕНОВ

МАШЕНЬКА

Пьеса в 2-х действиях

ОКАЕМОВ Василий Иванович.

М А Ш А, его внучка.

ТУМАНСКИЙ Павел Павлович.

ВИКТОР, его сын.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА.

ЛЕОНИД БОРИСОВИЧ.

МОТЯ.

ВЕРА МИХАЙЛОВНА.

Л Е Л Я

СЕНЯ школьники.

ГАЛЯ

1941 г.

А.Афиногенов. Избранное в 2-х т. Т.1. М., Искусство, 1977

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Картина первая

Кабинет Окаемова. Кабинет представляет собой нагромождение книг и бумаг. Книги везде – на полках, на полу, на диване, который служит постелью Окаемову. Стол вообще заложен бумагами и книгами так, что на нем для работы осталось лишь крошечное место.

Из кабинета – двери в столовую и переднюю. Передняя видна вся; из нее одна дверь ведет на лестничную площадку, другая – в кухню и столовую. В передней – телефон, шкаф с книгами и сундук.

Старик ОКАЕМОВ сидит в кабинете, за письменным столом, работая. Звонок телефона. К телефону в передней подходит МОТЯ – пожилая, полноватая домашняя работница.

МОТЯ (в трубку). Кто спрашивает? Его дома нет. И когда будет – неизвестно. Ладно, передам. (Кладет трубку. Отходит к кабинету. Говорит, приоткрыв дверь.) В пятницу заседание в Академии.

ОКАЕМОВ гмыкает, не оборачиваясь.

(Отходит, но ее останавливает новый звонок. Она берет трубку.) Дома нет… А-а-а, тогда погодите, спрошу. (Говорит в дверь.) Кандидат Персеев. Насчет диссертации. (Уходит.)

ОКАЕМОВ (подымаясь). Дайте-ка его сюда. (Идет в переднюю, говорит в телефон.) Добрый день. Прочел-с. Гм… гм… Да как вам сказать…

Робкой звонок в наружную дверь.

Одну секунду… (Отпирает дверь и возвращается к телефону.)

Входит МАША. Она угловата, застенчива, высока для своих четырнадцати лет, в легоньком осеннем пальто не по росту. В руках у нее рюкзак. ОКАЕМОВ, не обращая на нее внимания, продолжает говорить. Она, вежливо поклонившись, слушает.

(В трубку.) На мой взгляд, весьма посредственно. Точнее – просто плохо. Даже очень плохо. Помилуйте, каждый школьник знает, что Татищев открыл только новгородскую летопись «Русской правды», а вы что пишете?.. Это не диссертация, а диктант!.. Да-с. (Кладет трубку, смотрит на Машу.) Мотя! К вам пришли. (Идет в кабинет.)

МАША. Я к вам. (Протягивает ему письмо.)

ОКАЕМОВ. Хм. Письмо? Хорошо. Ответ сообщу по почте. (Уходит в кабинет.)

В переднюю входит МОТЯ.

МОТЯ. Тебе чего, милая?

МАША. Я письмо привезла дедушке.

МОТЯ. Какой он тебе дедушка? Он – академик.

МАША. Я… я его внучка. Маша.

МОТЯ. Ой! Машенька?.. Николая Васильевича дочка? Да Господи, что же это! Да откуда же? Сиротка моя родимая! Василий Иванович, Господи! (Бежит в кабинет.) Василь Иваныч, что ж вы… Вашего покойного Коленьки дочка приехала…

ОКАЕМОВ. Какая дочка?… (Хватает письмо, читает.)

МОТЯ. Машенька… (Шепотом.) Видать, и мамаша ее померла. Ну и приехала.

ОКАЕМОВ. Мамаша? Нет, мамаша жива… Да-с! (Читает письмо.) «Слишком сложно, да и вряд ли нужно объяснять положение Маши в моей новой жизни… Скажу одно – с вами ей будет лучше»… Со мной – лучше! Вы откуда знаете, сударыня? Что я, нянька?.. Она меня с сыном поссорила, она от меня Николая в Сибирь увезла! Она пятнадцать лет мне на глаза показывалась, а теперь нате – посылаю вам свою дочь, приютите ее. Каково?

МОТЯ. Да Господи, вы потише. Слышно.

ОКАЕМОВ. Она здесь? Хм, впрочем, разумеется, где же еще… (Расхаживает по кабинету.) Фффу!.. Вот, извольте видеть, ситуация! Так просто взяла и прислала мне чужого человека – приютите!

МОТЯ. ДА разве ж чужая она? Внучка ведь.

ОКАЕМОВ. Оставьте! Я в дедушки не гожусь… Она шуметь будет, кричать, капризничать… Я не умею обращаться с детьми. Я, наконец, отвык от детей…

МОТЯ. Не будет она шуметь, я ей внушу. А спать ей и в кухне можно, со мной, там просторно.

ОКАЕМОВ. Этого не хватало! В кухне!.. И, главное, я уверен, что характер у нее материнский… Фффу!.. Сколько ей лет?.. Хм, около пятнадцати. Скажем, года через три выйдет замуж… Мужа приведет в квартиру… Потом младенца родит, пеленки на книгах развесит. Да-с, Матрена Семеновна, перспектива…

МОТЯ. Вы бы ее окликнули, поздоровкались.

ОКАЕМОВ. Хм-хм… Позовите… А постель накройте в столовой.

МОТЯ выходит в переднюю. ОКАЕМОВ шагает по кабинету.

МОТЯ (Маше, ласково). Ты иди, иди, не бойсь. Ты ему расскажи по правде, как есть, он и помягчает. А я соберу обедать, проголодалась, поди, с дороги. (В зазвонивший телефон.) Дома нет! (Провожает Машу до кабинета и уходит в кухню.)

ОКАЕМОВ. Хм. Ну-с, здравствуйте. Так сказать, внучка. Признаться, не ожидал. Хм. (Пауза.) Что же, собственно, произошло у вас с мамой?

МАША (после паузы). Мама замуж вышла.

ОКАЕМОВ. А! Понимаю, новая семья. Второй муж. Быстро. (Отвернулся к книгам, задумался.) Должен заявить откровенно, - я не разделяю образа действий вашей мамы. И никогда не разделял. Да-с. Это она увезла от меня сына. Сын мог бы стать крупным ученым, а из-за нее… он бросил науку, стал рядовым доктором и умер… вот… я даже не повидал Колю перед смертью, она даже не написала мне о его болезни.

МАША (внезапно, еле сдерживая слезы). Вы не знаете… Вы не смеете! Вы не смеете так говорить про маму! (Быстро идет к двери.)



ОКАЕМОВ. Позвольте… куда вы?

МАША. Куда-нибудь.

ОКАЕМОВ (догоняет Машу, преграждает ей путь). Послушайте, так нельзя! Вы ко мне приехали. Я за вас некоторым образом отвечаю. Я согласен не затрагивать этой темы, раз вы считаете… Хм. Сядьте. (Сажает Машу в кресло.) Так или иначе вы приехали. Это факт. А я сторонник фактов. И нам необходимо как-то столковаться.

МАША. Я лучше уйду.

ОКАЕМОВ. Будет время – и вы уйдете. Вырастете и уйдете. А пока вам придется жить здесь. Хм. В столовой, скажем… Я должен предупредить вас, что живу я одиноко, работаю… занят… даже очень занят. И не люблю, когда мне мешают. Гм… И, пожалуйста, у меня в комнате ничего не трогайте... В каком вы классе?

МАША. В восьмом.

ОКАЕМОВ. Придется вас определить в школу… Хм. Вы, конечно, больше любили маму, чем отца… впрочем, не будем касаться этого. Вы устали с дороги. Отдохните. Мотя даст вам покушать.

МАША. Не хочу.

ОКАЕМОВ. Что же вы хотите?

МАША (вдруг заплакала). Домой.

ОКАЕМОВ. Хм-хм… Вот, изволите видеть, слезы… Ваш дом теперь – здесь.

МАША отрицательно качает головой.

Прошу вас, не плачьте. Мы подумаем… Я напишу вашей маме… Но до тех пор придется вам, так сказать, потерпеть, хм-хм…

Звонок в передней.

Это ко мне. Прошу вас – отоприте.

МАША выходит в переднюю.

Вот-с, дожил!

МАША в передней отворят дверь Входит ЛЕОНИД БОРИСОВИЧ. Он не особенно складен и размашист в движениях.

ЛЕОНИД (увидев Машу). Извините, пожалуйста, я ошибся квартирой. (Затворяет за собой дверь.)

МАША хочет уйти, но звонок в дверь останавливает ее. Она отворяет. Снова тот же ЛЕОНИД.

Извините, пожалуйста, я не ошибся квартирой. Но здесь жил Василий Иванович Окаемов… А вы?

МАША. Он мой дедушка.

ЛЕОНИД. О-о-о! Так у него появилась внучка?! Чудесно, просто чудесно! Здравствуйте.

МАША протягивает руку. ЛЕОНИД целует ее руку.

МАША (страшно смущена, говорит тихо). Спасибо…

ЛЕОНИД. Воображаю, как он счастлив теперь! Внучка! Дочь Николая Васильевича! Я должен его поздравить! Нет, нет, вы со мной! (Проходит с Машей в кабинет.) Василий Иванович! (Обнимает его.) Дорогой старик, поздравляю! Внучка! Она же на вас похожа! Взгляните – глаза, форма носа, рот… К старости сходство еще более увеличится, уверяю вас! Как ваше имя, если не секрет?

МАША. Маша.

ЛЕОНИД. Чудесное имя. Тихое, домашнее… Маша. Машенька! Ах, как я рад за вас, Василий Иванович! Вам для полноты жизни не хватало именно внучки, детского крика в доме…

ОКАЕМОВ. Хм-хм…

ЛЕОНИД. Вам не хватало детских рук, которые разметали бы все ваши бумаги с письменного стола…

ОКАЕМОВ. Хм… Вы, как всегда, увлекаетесь, Леонид Борисович!

ЛЕОНИД. Еще не увлекаться! Необыкновенной силы внучка!.. Машенька. Когда вы будете выметать дедушкин стол, выкиньте за окно и этот пузырек с чернилами. И купите чернильницу. Громадную, с бронзовой крышкой.

ОКАЕМОВ. Хм-хм… Вы лучше о себе поведайте, Леонид Борисович, где пропадали. Полгода вас не лицезрел.

ЛЕОНИД. По степям мотался, Василий Иванович. Жизнь такая – палатка да котелок, сапоги да планшетка… Выбирали место для строительства медного комбината… Представьте, выбрали мой проект! Тридцать тысяч премии отвалили, а? Я теперь богатый жених. Приехал делать подарки. Что вам подарить, Машенька?

МАША молчит.

Я вам мотоцикл куплю!

МАША. Нет-нет… не надо!

ОКАЕМОВ. Хм-хм… Вы ступайте, Маша!

ЛЕОНИД. Куда? Вы, Машенька, его не слушайте… и вообще делайте все по-своему…

ОКАЕМОВ. Леонид Борисович, я того, я серьезно прошу…

ЛЕОНИД. Бросьте, дорогой старик, разве вы можете просить серьезно? Вы для этого слишком умны. (Прислушался.)

Сверху еле слышно доносится пение.

А! Идея! Машенька, вы поете? Вы любите петь?

МАША (тихо). Папа меня учил. А потом он умер, а маме все было некогда.

ЛЕОНИД. Чудесно!.. Понимаете, Василий Иванович, я в поезде познакомился с женщиной. Необыкновенной силы женщина!.. Красива, умна, добра. И вдобавок живет в вашем доме. Этажом выше.

ОКАЕМОВ. Хм… Ну и что?

ЛЕОНИД. Она учительница пения… Понимаете? Я сначала думал сам у нее учиться, но она попробовала мое верхнее до и послала меня за нарзаном. А теперь мы ей сосватаем Машу!

ОКАЕМОВ. Позвольте, позвольте… Все это настолько неожиданно…

ЛЕОНИД. Я ее сейчас приведу! Она попробует Машин голос… Вы познакомитесь!.. Одно мгновение… (Выходит из квартиры, едва накинув пальто.)

ОКАЕМОВ. Но позвольте… зачем учительница?.. Леонид Борисович! Ушел… Как же быть?

МАША. Не знаю.

ОКАЕМОВ. Вот, извольте видеть, ситуация… Побежал за учительницей… И все у него так… сразу!.. Только не принимайте его слова всерьез. Никакой там чернильницы… и на столе ничего не трогайте. Это мое категорическое условие.

МАША. Конечно.

ОКАЕМОВ. Хм… Не успели умыться с дороги – и уже пение… Учительница, разумеется, станет вас хвалить. Из меня тоже один итальянец хотел сделать оперного певца… Я вовремя спохватился, благодарение Господу… Да-с.

Звонок.

Ну вот, привел…

МАША идет отпереть. Входят ЛЕОНИД и НИНА, которая одета просто и по-хорошему изящно.

ЛЕОНИД (в передней). Нина Александровна, знакомьтесь. Я надеюсь, вы найдете время для Машеньки…

НИНА. Здравствуйте, Маша.

ЛЕОНИД. Пойдемте скорей, Окаемов ждет не дождется.

НИНА. Скажите, вы всегда все делаете так поспешно?

ЛЕОНИД. Не так поспешно, как успешно…

ЛЕОНИД стучит в кабинет и вводит туда Нину, за ними идет МАША.

Нина Александровна… представляю вам – Василий Иванович Окаемов. Крупный ученый…

ОКАЕМОВ. Леонид Борисович!..

ЛЕОНИД. Необыкновенной силы ученый. Вот, например, Машенька даже не знает, чтобы была на свете такая буква «фита»… Да и нам с вами она не очень знакома. А Василий Иванович посмотрит на фиту и скажет. Кто ее написал – Александр Невский или Иван Грозный… Вот и все, что я понимаю в палеографии. Знакомьтесь.

НИНА. Я, право, несколько смущена. Леонид Борисович ворвался, увел меня, не дав опомниться… Он сказал, что вы хотите начать немедленно.

ОКАЕМОВ. Я? Собственно, я… (Видя жесты Леонида.) Хм-хм…

НИНА. Я, Василий Иванович, не совсем разделяю такую стремительность с вашей стороны, но, конечно, понимаю ее. Как всякий дедушка, вы считаете, что вашей внучке суждена слава большой певицы…

ОКАЕМОВ. Помилуйте, я совершенно…

НИНА. Да-да, мы теперь так любим молодые дарования, что зачастую безрассудно их портим. Скажу откровенно, меня возмущает, когда родители раздувают маленькие таланты своих деток в большие претензии.

ОКАЕМОВ (обрадованно). Именно это я и хотел сказать. Легкая слава… хлопки… и пошло – раздуют, заласкают, а голоса нет. И жизнь испорчена… Хм… хм… Крайне признателен, что и вы так думаете.

НИНА. В таком случае я просто послушаю Машу и скажу откровенно, стоит ли ей заниматься. Согласны?

ОКАЕМОВ. Всецело!.. Весьма признателен.

НИНА. У вас есть рояль?

ОКАЕМОВ. В столовой… Заперт лет пятнадцать. С отъездом сына. Маша, подайте мне коробку… Да, эту. Вот-с, ключ. И… пожалуйста, не делайте из нее певицы.

НИНА (улыбнувшись). Постараюсь. Пойдемте, Маша. (Уходит с Машей в столовую.)

ОКАЕМОВ. Ффу! Вкатили вы меня в историю, молодой человек! Хорошо еще, что учительница умная женщина.

ЛЕОНИД. А разве я глуп, что привел ее? Машенька будет петь вам по целым дням.

ОКАЕМОВ. Этого недоставало!.. Я должен поставить вас в известность о всей истории с внучкой… Вот-с, прочтите… (Протягивает ему письмо.)

ЛЕОНИД читает. Из столовой доносятся звуки Машиного голоса, пробуются гаммы под рояль.

ЛЕОНИД (кончив читать). Понятно… Василий Иванович, мы возьмемся за Машенькино будущее вместе! Мы докажем, что двое холостых мужчин могут заменить одну замужнюю мать… Но дело даже не в этом. Ребенок просветляет душу, Василий Иванович. Вы увидите, как из маленького существа разовьется разумный организм, как детский ее голосок станет, может быть, голосом таланта, покоряющего сердца, и вся она раскроется перед вами, как ваша мечта о лучшем… Вы согреете ее своим сердцем, а когда она вылетит в жизнь – будете любоваться ее полетом. Так, дорогой старик?

ОКАЕМОВ. Хм… хм… Вы меня совершенно сбили с толку…

Из столовой входят НИНА и МАША.

НИНА. У Маши довольно приятный голос и хороший слух. Я думаю, ей стоит заниматься.

ОКАЕМОВ. Я, собственно, не предполагал… Но если вы находите…

ЛЕОНИД. Находим, находим!.. Спасибо, Машенька! Не подвели меня.

НИНА (прощаясь с Окаемовым). Домашние занятия пением довольно утомительны для постороннего слуха, но мы постараемся тянуть свои гаммы в ваше отсутствие.

ОКАЕМОВ. Благодарю вас. До свидания.

НИНА, МАША, ЛЕОНИД проходят в переднюю.

ЛЕОНИД (одеваясь). Нина Александровна! Скажите, чего вам особенно хочется?

НИНА (улыбаясь). Чтобы вы подали мне пальто.

ЛЕОНИД. А черт! (Кидается к вешалке, подает.) Отвык, знаете. Степная жизнь.

НИНА. Благодарю вас. До свидания, Маша. Не забудь – завтра в девять.

МАША (горячо). Ни за что не забуду.

ЛЕОНИД. Я провожу вас. Машенька, ручку. Завтра поедем в оперу. Возьму ложу! Выше голову, Машенька! Жизнь только еще начинает вам улыбаться!

МАША (тихо). Спасибо.

ЛЕОНИД и НИНА уходят.

МАША стоит в раздумье в передней, ОКАЕМОВ в кабинете. Оба с разных сторон подходят к двери, отделяющей кабинет от передней, и оба не решаются ее открыть. МАША, вздохнув, уходит. ОКАЕМОВ, махнув рукой, отходит к письменному столу.

Картина вторая

Та же обстановка. Через несколько дней.

В кабинете ОКАЕМОВ полулежит в кресле. Правая нога его забинтована у щиколотки и лежит на подушке на табурете. Около него книги, он читает.

В переднюю из столовой входят МАША и ВИКТОР. Он изящен, самоуверен, хорошо одет.

ВИКТОР (трагическим тоном). Нет, Маша, я разочарован в жизни.

МАША. Зачем ты говоришь так, Витя?

ВИКТОР. Ах, «жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг, такая пустая и глупая шутка!»

МАША. Ты такой веселый в школе… всегда смеешься, фокусы показываешь… а тут вдруг…

ВИКТОР. Все это маска, Маша.

МАША садится на сундук.

(Стоит около, опершись о стену.) Ты любишь Блока?

МАША. Не знаю.

ВИКТОР. Неплохо писал старик… «Как тяжело ходить среди людей и притворяться непогибшим»… «Все пройдет, как с белых яблонь дым»… Впрочем, это из другой оперы… Я тебе нравлюсь, Маша?

МАША. Да, Витя, только ты странный сейчас… непохожий.

ВИКТОР. Это оттого, что никто меня не понимает. И никому меня не жаль.

МАША. Нет, Витя, нет, я понимаю тебя. Ты, наверно, такой же одинокий, как я. Я от мамы уехала… к дедушке. А дедушка сердится, зачем я приехала. Я мешаю ему. Он молчит, а я вижу. Я ему не нужна. Я даже хотела уехать, куда глаза глядят…

ВИКТОР. Я тоже.

МАША (быстро). Не надо, Витя. Теперь у меня есть друг, Леонид Борисович… Он такой хороший!.. Вот ты познакомишься с ним, и тебе станет лучше.

ВИКТОР. Мне дружбы мало, Маша. Мне нужна любовь!

МАША. Он будет тебя любить, Витя!

ВИКТОР. А ты?

МАША. Я тоже.

ВИКТОР быстро обнимает ее и целует.

(Не успевает отстраниться, растерянно.) Витя… зачем?

ВИКТОР. Кого любишь, того целуешь, вот зачем… Без поцелуев нет любви.

Из кухни в кабинет, неся чайник, проходит МОТЯ.

МОТЯ. Шли бы в комнату, чем тут торчать.

МАША. Витя сейчас уйдет… До свидания, Витя.

МОТЯ прошла в кабинет. Там она подает чай и поправляет Окаемову подушку

и положение ноги.

ВИКТОР (снова пытаясь обнять Машу). Ты напиши мне письмо. О том, как ты меня любишь.

МАША (отстраняясь). Я напишу… напишу… только не надо так…

Звонок. МАША спешит отпереть. Входит ТУМАНСКИЙ – хорошо сложенный мужчина, с проседью у висков, с манерами и жестами уверенного в себе человека.

ТУМАНСКИЙ (увидев Виктора). Ба! Сын мой! И ты здесь… Наш пострел везде поспел. Ах, вы и есть та самая Маша? Здравствуйте. Говорят, вы похожи на маму. А ну покажитесь! Да, да, есть сходство. Ваша мама была красивой женщиной, я ее хорошо знал. Говорят, она снова вышла замуж?

МАША (тихо). Да.

ТУМАНСКИЙ. Виктор, поручаю тебе заботу о Маше. Покажи ей Москву, своди в театры, будь ей хорошим другом. Понял?

ВИКТОР. Видишь, понял.

ТУМАНСКИЙ. Вижу, вижу. Вы, Маша, держите его в руках. Сын мой – порядочный шалопай. Не давайте ему спуску. И – кстати – заставьте его учиться как следует. (Виктору.) Не дергай носом, я знаю, что говорю.

Звонок. МАША отпирает. Входит НИНА.

МАША. Здравствуйте, Нина Александровна.

НИНА. Здравствуй, Машенька.

ТУМАНСКИЙ. А-а-а, вы и есть та самая Нина Александровна? Я именно такой и представлял вас, по описанию Леонида. Он столько говорил мне о Машиной учительнице, что я горел нетерпением узнать вас поближе. Туманский.

НИНА. А-а-а. Вы и есть тот самый доктор Туманский, которому все удается в жизни?

ТУМАНСКИЙ. Это что, слова Леонида?

НИНА. Да.

ТУМАНСКИЙ. Постараюсь их оправдать в ваших глазах. (Быстро принимает пальто Нины, вешает.) Мой сын. Мечтаю сделать из него Козловского. При вашем содействии. Серьезно, займитесь мальчишкой. Его покойная мать была певицей. Виктор, желаешь заниматься вместе с Машей?

ВИКТОР. Не прочь.

НИНА. Вашему сыну еще рано учиться.

ТУМАНСКИЙ. А Маша?

НИНА. У девочек голос крепнет раньше.

ТУМАНСКИЙ. Вы все же попробуйте Виктора. Мне так хочется, чтобы вы занялись им. Именно вы. Мы еще увидимся, Нина Александровна. Не прощаюсь. (Проходит в кабинет, здоровается с Окаемовым, начинает осматривать ногу.)

НИНА, МАША и ВИКТОР проходят в столовую. Там начинается урок, слышный в отдельных негромких звуках голосов и рояля.

В кабинете.

ТУМАНСКИЙ. Как это вы ухитрились вывихнуть ногу, Василий Иванович?

ОКАЕМОВ. Да вот, извольте видеть, все из-за девочки… Получил повестку на родительское собрание в школу. Пришлось пойти… Только вышел из дому – хлоп, поскользнулся, и вот пожалуйте… растяжение… Я всегда знал, что с детьми много хлопот, но чтобы до такой степени… Ой, больно…





ТУМАНСКИЙ. Это хорошо, что больно. Мотя, бинты!

МОТЯ выходит и приносит бинты.

А внучка ваша похожа на свою мать.

ОКАЕМОВ. Можете быть уверены, что это сходство не доставляет мне особенного удовольствия.

ТУМАНСКИЙ. Пора забыть старые распри, Василий Иванович. Как-никак, Вера Михайловна искренне любила вашего сына.

ОКАЕМОВ. Это не мешало ей принимать и ваши ухаживания, Павел Павлович.

ТУМАНСКИЙ. Женщина она была красивая, и вполне естественно, что я…

ОКАЕМОВ. Хм… позволю заметить, что Николай считался вашим другом-с…

ТУМАНСКИЙ. Дело прошлое, Василий Иванович, но там, где говорит любовь, дружба молчит.

ОКАЕМОВ. Странная у вас философия, Павел Павлович… И для меня неприемлемая…

ТУМАНСКИЙ. Такова жизнь, и не нам ее осуждать…

ОКАЕМОВ. Нет-нет, не продолжайте, Павел Павлович, поссоримся.

ТУМАНСКИЙ. Извольте. Я человек покладистый. Переменим тему.

Звонок. МОТЯ идет отпереть. Входит ЛЕОНИД со свертками в руках.

ЛЕОНИД. Как нога?

МОТЯ. Доктор смотрит, Павел Павлович.

ЛЕОНИД. Чудесно! Этот вылечит. А Машенька?

МОТЯ. Сидим на кухне по вечерам, дедушка не зовет. Ей, видать, невесело, а молчит. Скрывает.

ЛЕОНИД. Скрывает?

МОТЯ. Ох, скрывает.

ЛЕОНИД проходит в кабинет со свертками. МОТЯ за ним.

ТУМАНСКИЙ. А-а, милейший геолог! А я видел Нину Александровну. Браво, браво! Весьма, весьма! Я к ней Виктора определяю в ученики!

ЛЕОНИД. О, Павел Павлович, я так и знал! Каков ход!.. Чудесно у вас все получается.

ТУМАНСКИЙ. А у вас?

ЛЕОНИД. Нет уж, я не создан для женского общества. Холостяком помру.

ТУМАНСКИЙ. Вы серьезно?

ЛЕОНИД. А вы как полагаете?

ТУМАНСКИЙ. Нет, если вы серьезно, то я… пойду послушаю Виктора. (Уходит в столовую.)

ЛЕОНИД (разворачивает сверток). Ну, дорогой старик, вот вам чернильница, наконец! (Достает громадную чернильницу.)

ОКАЕМОВ. Это не чернильница, а ведро. Не возьму, Леонид Борисович.

ЛЕОНИД. Попробуйте не взять!.. (Разворачивает второй сверток.) Бюст неизвестного мудреца. Скорее всего, Гераклита.

ОКАЕМОВ. Позвольте, к чему мне Гераклит?

ЛЕОНИД. Другого в комиссионном магазине не оказалось. (Разворачивает сверток.) Домашний халат китайской работы. Но это не вам…

ОКАЕМОВ. Вы что, собственно говоря, затеяли, Леонид Борисович?

ЛЕОНИД. Трачу премию, Василий Иванович. Чертовски приятно, оказывается, делать подарки… Что вам нужно? Скажите, сделайте удовольствие одинокому богачу.

ОКАЕМОВ. Шнурки для ботинок.

ЛЕОНИД. Шнурки и ботинки. Заметано. А Машеньке я подарю часы. (Вынимает.) Неслыханной силы «Омега», на золотом браслете. Потом сумочку. И присмотрел дамский велосипед – на лето…

ОКАЕМОВ. Я протестую категорически! Девочке пятнадцать лет, а уже золотые часы… Вы знаете, когда я заработал на первые часы? В тридцать лет!

ЛЕОНИД. Понял! Пусть полежат у вас. Подарите, когда придет время.

ОКАЕМОВ. Хм… Я уважаю жизнь простую и строгую. Финтифлюшки портят характер. И я ничего дарить девочке не намерен… И вообще считаю, что нельзя любовь приобретать подарками.

ЛЕОНИД (смотря на халат, задумчиво). Но я же от чистого сердца… а вовсе не с целью приобретения любви. Как вы думаете, она обидится, если ей подарить халат?

ОКАЕМОВ. Нет-с, молодой человек! Учительница, подруги, уроки, нога!.. Я все переношу, но халата в доме не будет! Этот халат куртизанке впору!

ЛЕОНИД (задумчиво). Неужто он так игриво выглядит? Да вы не волнуйтесь, халат – не Машеньке. Нине Александровне.

ОКАЕМОВ. Ах, учительнице!.. Хм…

ЛЕОНИД смущенно теребит халат.

В переднюю тихо выходит ТУМАНСКИЙ. Набирает номер телефона.

ТУМАНСКИЙ. Ирину Сергеевну. Ира! Это Павел. Ира, я говорю из клиники. Неожиданная операция. Я задержусь и вечером не приеду. Д-да, ужасно досадно. Да, я тоже. Конечно, крепко. (Кладет трубку и замечает Виктора, который тоже вышел в переднюю и слушал его разговор.) Что тебе?

ВИКТОР. Подкинь тридцатку, старик… За мое несостоявшееся пение.

ТУМАНСКИЙ. Сын, не хами!

ВИКТОР. Такова жизнь, и не нам ее осуждать.

ТУМАНСКИЙ (смеясь). Ох, нахал! (Дает деньги.) И в кого ты только растешь!

В переднюю входят МАША и НИНА.

(Помогая Нине одеться.) Жаль, что вы забраковали Виктора. Я бы хотел сам заниматься с вами. Вы так увлекательно преподаете.

НИНА. Я не люблю комплиментов, Павел Павлович, они все утомительно одинаковы.

ТУМАНСКИЙ. И все одинаково приятны, несмотря на их утомительность. Уверяю, я искренне восхищен вашим методом… Что вы делаете вечером?

НИНА. Иду на концерт в консерваторию.

ТУМАНСКИЙ. Вот совпаденье! Я – тоже. (Выходя с Ниной, Маше.) Маша, передайте дедушке – ноге полный покой. Заеду завтра. (Уходит с Ниной.)

ВИКТОР. Видала?!

МАША. О чем ты, Витя?

ВИКТОР. Ты еще многого не понимаешь в жизни. До свидания! Не забудь про письмо.

МАША. До свидания, Витя. Я напишу. (Уходит в кабинет.)

ВИКТОР (набирает номер телефона). Верка? Виктор. Задержался, понимаешь, на кружке. Бегу. Билеты у меня. Успеем. И передай Ваське, что письмо будет. Он знает, какое. (Выходит.)

В кабинете.

ОКАЕМОВ. Ушел? Хм-хм…

ЛЕОНИД. С Ниной Александровной?

МАША. Просил передать – полный покой ноге.

ОКАЕМОВ. Благодарю вас. Ступайте.

ЛЕОНИД. Пойду и я. (Кое-как заворачивает халат.) Не скучайте, Василий Иванович. (Смотрит на бюст Гераклита.) Все течет, все изменяется.

Выходит с Машей в переднюю.

Машенька, по секрету. Деду вашему скучно. Побудьте с ним.

МАША. Ему неинтересно со мной.

ЛЕОНИД. А вы сделайте так, чтобы было интересно. Расскажите что-нибудь.

МАША. Он не захочет. Он занят.

ЛЕОНИД. Он только делает вид, что занят. Вы попробуйте, хорошо?

МАША. Хорошо.

Входит МОТЯ.

ЛЕОНИД. А… Мотя. Я вот купил кое-что… Как вы находите этот цвет?

МОТЯ. Хорош, хорош.

ЛЕОНИД. Носите на здоровье. (Сует ей в руки халат и быстро выходит.)

МОТЯ. Ой! Да куда ж мне такой? Леонид Борисович… Убег. Этакая красота, прости Господи! (Напяливает халат.)

МАША. Ух ты! Весь в птицах!

МОТЯ. Хороша?

МАША. Как в цирке!

МОТЯ. До чего добер человек! Идем – похвастаем. (Входит с Машей в кабинет.) Гляньте, Василий Иванович. Вашей Матрене подарочек!

ОКАЕМОВ. Что-о?! Опять халат!

МАША. Это ей Леонид Борисович такую штуку подарил.

ОКАЕМОВ. Баядерка! Гурия! Ха-ха-ха! Теперь мне чалму – и можно открывать гарем! Ха-ха-ха! (Дергается от неловкого поворота.)

МАША быстро подходит и поправляет ему ногу.

(Недоверчиво следит за ее движениями.) Выше. Сюда подушку. Благодарю вас. (Взглянув на Мотю.) Ха-ха-ха!

МОТЯ. Э, да будет вам изгаляться! (Сердито махнув рукой, уходит.)

ОКАЕМОВ и МАША посмотрели друг на друга и засмеялись вновь.

ОКАЕМОВ. Хм-хм… «Золотой халат»!.. Ну, благодарю вас. Можете идти.

МАША (отходит к двери, потом останавливается). Хотите, я почитаю вам вслух?

ОКАЕМОВ. Мне вслух? Зачем?

МАША. Папа любил, когда я ему сказки читала.

ОКАЕМОВ. Нет, сказки мне уже недоступны.

МАША. Ну, тогда – «Давид Копперфильд».

ОКАЕМОВ. А… Диккенс. Я родился в день его смерти. Девятого июня семидесятого года… А разве современная молодежь любит Диккенса?

МАША (смущенно). У нас в классе любят.

ОКАЕМОВ. И у нас в классе читали Диккенса. Только это было шестьдесят лет назад. (Усмехнулся.) Я как раз всхлипывал над «Копперфильдом», когда отец закричал, что убит Александр Второй. (Задумался, потом.) Как там начинается?.. Вы присядьте.

МАША (садится на стул, раскрывает книгу). «В самом начале моего жизнеописания я должен упомянуть, что родился я в пятницу, в полночь. Замечено было, что мой первый крик раздался, когда начали бить часы…»

В столовой начинают бить часы. ОКАЕМОВ поглядел на Машу, она на него.

ОКАЕМОВ. А? Совпадение…

МАША. «Сиделка и несколько мудрых соседок, живо интересовавшихся моей особой, объявили, что мне суждено быть несчастным в жизни…» (Запнулась.)

ОКАЕМОВ (посмотрел на нее, задумчиво). Совпадение…

МАША. «Они были убеждены, что такова неизбежная судьба всех злосчастных младенцев обоего пола, родившихся в пятницу…»

Картина третья

Та же комната через неделю. Вечер. Горит настольная лампа.
ОКАЕМОВ работает за столом. Рядом – трость для ходьбы. МОТЯ вносит чай.

ОКАЕМОВ (отрывается от работы). Маша дома?

МОТЯ. Гуляет, поди, с подружками.

ОКАЕМОВ. Хм… Уже поздно.

МОТЯ. Восьми нет. Озябнет – и явится.

ОКАЕМОВ. То есть как озябнет?

МОТЯ. А как люди зябнут? От холода. Зима на носу, а на ней одно пальтишко осеннее. Ходит – дрожит, а спросишь, отвечает: тепло.

ОКАЕМОВ. Позвольте, почему дрожит? Если ей холодно, надо шубу… Ей надо шубу купить.

МОТЯ. Ох, надо бы.

ОКАЕМОВ. Неужели вы сами не могли догадаться? Девочка зябнет, а вы молчите. Не понимаю!.. Ходит по дому в золотом халате и молчит… Возьмите деньги. В коробке из-под сигар. Ну? Нашли?

МОТЯ. Нашла, Василь Иваныч, да мало. Тут и двух сотен не наберешь.

ОКАЕМОВ. Хм… А куда же деньги идут?

МОТЯ. На книги, Василь Иваныч… Вчера на тысячу рублей принесли. Уж подождем до получки.

ОКАЕМОВ. А она дрожит?

МОТЯ. Дрожит.

ОКАЕМОВ. Нет-с, не будем ждать до получки. Подайте мне с той вон полки, левей, левей… Три книги в толстых переплетах. Маленькие, да… (Берет из рук Моти книги, смотрит на них, стирает пыль.) Вот, отнесите их в магазин, где мы берем книги, - продайте. И купите шубу.

МОТЯ. Смеетесь, Василь Иваныч! На них разве что варежки купишь. А вы – шубу.

ОКАЕМОВ. На эти три книги вы купите и шубу и варежки. И еще коньки, коньки… И не забудьте там сказать, что книги от Окаемова. А то вас заберут в милицию за продажу краденых ценностей.

МОТЯ (качает с сомнением головой). Ну и ну!

В передней звонок. МОТЯ выходит отпереть. Входит ЛЕОНИД с ящиком.

ЛЕОНИД (увидев у Моти книги). О, тетя Мотя! И вы взялись за палеографию!

МОТЯ (показывая ему по книге). Вот тебе – шуба. Вот – коньки. А вот и варежки. Кто умен – догадайся, а кто глуп – молчи, жди до завтра. (Уходит.)

ЛЕОНИД (вслед). Не так надо загадывать! Не дерево, а с листочками, не рубашка, а сшита. Что такое? Книга. (Стучит в дверь кабинета.)

ОКАЕМОВ. Да.

ЛЕОНИД (входит). Добрый вечер, Василий Иванович.

ОКАЕМОВ. Добрый вечер. Присядьте. Сейчас закончу.

ЛЕОНИД (разворачивает ящик, вынимает радио, пристраивает незаметно от Окаемова). Меня всегда поражала в вас эта невозмутимость к внешним событиям. В мире происходит черт знает что, а вы спокойно продолжаете писать о пергаментах седьмого века… Вся Европа в бомбах, дорогой старик, а у вас даже радио нет. Поразительно!

ОКАЕМОВ (продолжает писать). Не то поразительно, что я изучаю пергаменты, а то, что мы можем позволить себе изучать пергаменты, когда вокруг война… Ибо смотрим в будущее. Вот когда вы это поймете, молодой человек, вы перестанете удивляться моему спокойствию.

ЛЕОНИД. Чудесно сказано, Василий Иванович! Но радио вам все-таки необходимо.

ОКАЕМОВ. Не люблю. Шумит.

ЛЕОНИД. А я уже купил! Необыкновенной силы приемник! (Включает радио.)

Музыка.

ОКАЕМОВ. Ффу! Послушайте, это же невозможно!

ЛЕОНИД. Для меня теперь нет ничего невозможного! (Вздыхает.) Впрочем, есть… (Смотрит на потолок.) Хотел купить кое-что Нине Александровне, но раздумал. Туманский может обидеться.

ОКАЕМОВ. Хм… А при чем тут Павел Павлович?

ЛЕОНИД. О, там разворачивается на полный ход. Пришел, увидел, победил! Он каждый вечер у нее в гостях. Она из вежливости и меня зовет, но я не лыком шит – понимаю и нахожу предлоги. Уже сочиняю свадебный тост.

ОКАЕМОВ. Хм-хм… Торопитесь, как обычно… Она производит приятное впечатление… эта учительница… То-то доктор не заглядывает больше.

Звонок. МОТЯ отпирает. Входит НИНА и торопливо идет в кабинет.

НИНА. Простите мое вторжение, Василий Иванович, но Маша ушла из школы и не хочет туда возвращаться.

ОКАЕМОВ. Что?! Как ушла?

ЛЕОНИД. Куда?!

НИНА. Она прибежала ко мне… Дело в том, что один Машин одноклассник держал пари с товарищами, что Маша напишет ему письмо с объяснением в любви… Он своего добился. Она написала ему милое, полное глубокой нежности письмо… О том, как она одинока, о свое тоске по настоящей дружбе. Это письмо мальчик прочел вслух перед приятелями. Новость разнеслась по классу, и, когда Маша пришла, она прочитала на классной доске веселые стишки про свою любовь, про письмо и поцелуи… Все громко смеялись, а этот мальчик громче всех. Тогда Маша вырвала у него письмо и убежала…

ЛЕОНИД вскочил, торопится к двери.

Куда вы?

ЛЕОНИД. К Машеньке.

НИНА. Постойте! Маша не должна знать…

ЛЕОНИД. Она сама мне расскажет. (Уходит.)

ОКАЕМОВ. Хм-хм… Вот, изволите видеть, ситуация…

НИНА. Больше всего Маша боится, что вы узнаете и рассердитесь.

ОКАЕМОВ. Я – в роли деспота… Хм…

НИНА. Приласкайте Машу, Василий Иванович. Ведь вся ее так называемая любовь выросла из детской жажды ласки, которой она лишена. Убедите ее, что вся история с письмом пустяки и забудется через три дня. Скажите ей, что вы не сердитесь, утешьте ее…

ОКАЕМОВ. Хм-хм… Приласкать… утешить… Она же не подойдет так просто… Да и я не умею… Не знаю, что говорить в подобных случаях.

НИНА. Меньше всего думайте о словах – слова придут сами.

ОКАЕМОВ (после паузы). Но кто же этот… молодой негодяй?

НИНА. К сожалению, сын Туманского, Виктор.

ОКАЕМОВ. Павла Павловича? Плоды его философии… Но насколько мне известно… вы, так сказать, имеете некоторое влияние на Туманского…

НИНА молчит.

Я не вмешиваюсь в чужую жизнь, но позвольте заметить, что вам надо было бы заняться воспитанием юноши, который… хм-хм… может быть, станет вашим, так сказать, почти сыном… Если вы, разумеется, не намерены отправить Виктора к какому-нибудь дедушке.

НИНА (после паузы). Наши отношения с Павлом Павловичем не таковы, чтобы я могла вмешиваться в воспитание Виктора.

ОКАЕМОВ. Я не имел в виду огорчить вас… Простите. (Видя, что Нина подымается.) Хм… Я постараюсь… как могу. (Разводя руками.) Я, разумеется, ничем не выкажу…

НИНА. Благодарю вас. До свидания.

ОКАЕМОВ. Всех благ.

НИНА уходит.

Фффу! Мотя!

Входит МОТЯ.

Вот что, Мотя… Машу обидели в школе.

МОТЯ. Кто обидел?

ОКАЕМОВ. Не знаю… Сходите за ней. К Нине Александровне. Надо Машу развлечь как-нибудь… Приходите ко мне, что ли, и вообще… И подайте мне книгу, которую вчера купили по моей записке.

МОТЯ. Зелененькую, что ли?

ОКАЕМОВ. Да. Благодарю вас.

МОТЯ. Ах они!.. Ну уж я им! Я дознаюсь, кто! (Выходит.)

ОКАЕМОВ (смотрит на книгу). «Проблемы детской психологии»… Хм… (Ищет по оглавлению.) Страница восьмидесятая. «Переходный возраст». (Читает.)

В переднюю входят МАША, ЛЕОНИД и МОТЯ.

МОТЯ. Дед в милицию заявлять собрался. Пропала!.. Растревожился – сам идти хотел. На костылях. (В кабинет, громко.) Тут она. Умоется – к вам придет. (Уходит.)

ЛЕОНИД. Машенька, мы друзья? Друзья. Так вот вам моя рука. Вы завтра придете в школу – и никто даже не вспомнит.

МАША. Нет! Мне так стыдно…

ЛЕОНИД. Виктору будет стыдно, а не вам.

МАША. И ведь это совсем неправда. Я его не люблю. Я его пожалела, только чтобы он не грустил… а он…

ЛЕОНИД. Идите к дедушке…

МАША. А вдруг он узнал?

ЛЕОНИД. Идите, идите… А я тут покараулю. Если вам будет трудно, вы стукните каблучком в пол – и я явлюсь.

МАША (улыбнувшись, сквозь вздох). Спасибо, Леонид Борисович. (Уходит в кабинет.)

ЛЕОНИД садится на сундук, прислушивается.

В кабинете.

ОКАЕМОВ. Добрый вечер. Гуляли?

МАША. Да.

ОКАЕМОВ. Озябли?

МАША. Нет. Вам подать чего-нибудь?

ОКАЕМОВ. Хм… Нет, собственно, ничего… но если вам не очень скучно, почитаем-ка нашего Диккенса. Хотите?

МАША. Хочу. (Берет книгу.)

ОКАЕМОВ (указывая на маленькую скамеечку у своих ног). Сюда… Вам, Маша, тяжело со мной?

МАША молчит.

Тяжело – это не то слово, скорее – неловко. Холодно… Именно холодно. Холодный дом. Кажется, есть такой роман у Диккенса… Хм… Вам, вероятно, очень не хотелось уезжать от мамы?

МАША (после молчания). Я сама просила меня послать.

ОКАЕМОВ. То есть как сами?.. Вы желали уехать ко мне?

МАША кивает головой.

Почему?

МАША. Маме трудно было со мной… Она все плакала, не знала, что со мной делать… Я и сказала ей, чтобы она послала меня… к вам… Она заплакала, а потом согласилась. И мамин муж тоже… Я и поехала.

ОКАЕМОВ. Но позвольте… вы же меня не знали совсем…

МАША. Знала… Папа про вас мне много рассказывал.

П а у з а.

ЛЕОНИД тихо выходит из передней.

ОКАЕМОВ. Вас сегодня обидели, Маша…

МАША (испуганно). Вы разве знаете?

ОКАЕМОВ кивает головой.

Не надо про это говорить, пожалуйста, мне очень стыдно.

ОКАЕМОВ. Это пройдет, Маша… Завтра это забудется. Вы только начинаете жить… Что вам папа рассказывал?.. Он что-нибудь не то рассказывал, Маша. Я скучный и нудный старик.

МАША отрицательно качает головой.

Ну, я лучше знаю, какой я… Скучный… Это оттого, что я долго живу один.

МАША. Разве ты тоже одинокий?

ОКАЕМОВ. Да… Все от меня ушли…

МАША. Куда?

ОКАЕМОВ. Сначала ушли мои отец и мать. Потом жена. Потом мои сверстники, один за другим. Потом сын мой – твой папа… Настанет такой день, когда и я наконец уйду… Пора.

МАША (в страхе, шепотом). Разве вы… не боитесь?

ОКАЕМОВ. Это все равно наступит. Сегодня, завтра или через сто лет…Я умру – будешь жить ты, твои дети, дети твоих детей. Что бы ни происходило в мире, жизнь не может остановиться. Это надо хорошенько усвоить, - и тогда перестанешь бояться неизбежного часа… А мне, например, иногда уже хочется уснуть - и не просыпаться.

МАША. Зачем вы… зачем!

ОКАЕМОВ. От жизни иногда очень устаешь, девочка. Особенно, когда стар и живешь один.

МАША. А я?

ОКАЕМОВ. Хм… Разве я тебе нужен?

МАША (горячо). Я думала, я не нужна вам… Я думала, я мешаю вам, зачем приехала, я все хотела назад поехать, чтобы вам не мешать, я видела – вы сердитесь, а все не знала, за что… (Сквозь слезы пытается найти нужную страницу Диккенса.)

ОКАЕМОВ (смотрит на ее склоненную голову, неумело гладит по волосам). Что ж, будем жить, Машенька. Будем жить… вместе…

Картина четвертая

Столовая в квартире Окаемова. Из столовой двери в его кабинет (закрыты) и в кухню и в переднюю (один общий выход). В столовой стоит Машина кушетка, где она спит. У одной стены – рояль, у второй – зеркало. Тут же полка с не поместившимися в кабинете книгами.

Утро. В столовой, у рояля – НИНА и МАША. МАША тянет гаммы и сбивается.

НИНА. Тебе не терпится поскорее запеть. Но искусство – это прежде всего труд, Маша. Упорный, ежедневный труд. Тяни свое ля и не думай пока о песенках и романсах… И вообще ты сегодня какая-то вялая, Маша, рассеянная… Отчего?

МАША (смущается). Нина Александровна, милая, я хочу заработать много денег… Я умею ноты переписывать – принесите мне побольше нот переписывать, я вечерами буду, после уроков…

НИНА. Зачем тебе деньги?

МАША (торопливо). Дедушка свои книги продал из-за меня… и мне шубу купил… и коньки… А он так книги любит!.. И я решила – заработаю деньги и куплю ему книги обратно. Я уж в том магазине была, где книги, сказала, что буду понемногу платить, чтобы они никому не продавали. Они сначала не соглашались, а потом я им сказала по секрету, зачем, и они согласились. А заплачу все – возьму книги и отдам дедушке. И скажу, чтобы больше он своих книг не продавал, потому что я поступлю в оперу, буду много петь и все деньги ему приносить…

НИНА (смотрит на Машу, притягивает ее к себе). Машенька, я помогу тебе купить книги. Я достану тебе работу. Но ты больше никогда ни мне, ни дедушке не говори, что скоро поступишь в оперу за деньги…

МАША. Никогда не скажу, Нина Александровна!.. Мне только хочется дедушке поскорей помочь, - пусть он покупает самые дорогие книги!.. Я и не знала, что дедушка так меня любит!.. Мне очень нравится жить, когда меня любят!.. Но, наверное, всем нравится, правда?

НИНА. Правда.

МАША. Ах, Нина Александровна, как я вас люблю! Больше всех, после дедушки… И Леонида Борисовича я тоже очень люблю. А вы?

НИНА. Он почему-то избегает меня.

МАША. Он говорит, что вам некогда, и не хочет поэтому вам мешать. Если бы вы знали его, как я, вы его бы так полюбили… как я… Мы в кафе сидели. Пили кофе и музыку слушали. И про вас рассуждали…

НИНА (заинтересованно). И до чего дорассуждались?

МАША. Он сказал – необыкновенной силы женщина. А я сказала – правильно. А он сказал – это ведь я вас познакомил. А я сказала – правильно. Ведь верно, Нина Александровна, без него мы даже и не повстречались бы? Я бы даже не знала, что мне хочется учиться пению.

НИНА. И что он еще сказал?

МАША. Мы с ним в Третьяковской галерее были, а потом в цирк пошли. Он сказал, что, не будь он геологом, он бы хотел стать клоуном. Ему нравится, когда кругом смеются, - он сам тогда веселый делается.

НИНА. У него веселый смех.

МАША. А вы приходите к нам как-нибудь вечером. Мы иногда в подкидного дурака играем. Дедушка, я, Леонид Борисович и Мотя. Ох, и смеется он, когда дедушка остается в дураках… Мне раз жалко дедушку стало – они с Мотей оставались, я дедушке нарочно туза подмешала в карты… А Леонид Борисович увидал!.. О-ох, что было!

НИНА. А вот со мной побыть у него времени не находится…

Звонок в передней.

МАША. А вдруг он? Хорошо бы!

Входит ТУМАНСКИЙ.

ТУМАНСКИЙ. Я сдержал свое обещание, Нина Александровна. Виктор скоро явится просить у Маши прощения. Как видите, сын мой не настолько испорчен. (Подходит к ней ближе, вполголоса.) Вы получили мое письмо?

НИНА (вполголоса). Целых три.

ТУМАНСКИЙ. Я говорю о последнем.

НИНА. Зачем вы мне его послали?

ТУМАНСКИЙ. Поедемте со мной. Здесь не место для объяснений… Я не привык объясняться вполголоса…

НИНА. А вообще-то объясняться вы, значит, привыкли?

ТУМАНСКИЙ. Не ловите на слове. Поедемте. Я сумею вас убедить.

НИНА. Меня не нужно убеждать ни в чем, Павел Павлович, и мне некуда ехать.

ТУМАНСКИЙ. Ну, тогда к вам хотя бы…

НИНА (после раздумья). Маша, подымись ко мне, перепиши страницу нот на пробу и принеси.

МАША. Сейчас. (Тихо, ей.) А с Виктором мне обязательно надо?..

НИНА. Если ты сама захочешь.

МАША. Я подумаю. (Уходит.)

ТУМАНСКИЙ. Нина…

НИНА. … Александровна, с вашего позволения.

ТУМАНСКИЙ. Вы избегаете меня. Вы не отвечаете на письма. Неужели эта глупейшая история с Виктором тому причиной? Ради Бога, не делайте меня ответственным за поведение моего сына. Он – сам по себе, и я – сам…

НИНА. Это не так, Павел Павлович… Но дело сейчас даже не в Вите…

ТУМАНСКИЙ. А в чем тогда?

НИНА (усмехнувшись). В несходстве наших характеров.

ТУМАНСКИЙ. Откуда вы это взяли?

НИНА. Как это ни странно, прежде всего из ваших писем.

ТУМАНСКИЙ. Что же вам не понравилось в моих письмах?

НИНА. Их ложный пафос, Павел Павлович.

ТУМАНСКИЙ. Вы не верите в искренность моих слов?

НИНА. Не верю.

ТУМАНСКИЙ. Но почему?

НИНА. Потому что мне уже тридцать лет, и я понимаю разницу между любовью и мелодраматическим флиртом.

ТУМАНСКИЙ. Вы хотите оскорбить меня?

НИНА. Я хочу лишь сказать вам правду.

ТУМАНСКИЙ. Какую правду?

НИНА. Вы не в состоянии глубоко любить, Павел Павлович!

ТУМАНСКИЙ (запальчиво). Неправда! Я люблю вас! Люблю впервые глубоко и сильно.

НИНА. Это вам только кажется… Жизнь, которую вы вели, измельчила вас. Но прежние минутные привязанности перестали радовать вас – вам захотелось настоящей любви. Но привычка к легким победам оказалась сильнее новых желаний. Я просто нравлюсь вам, как нравились до меня… и вместе со мной другие женщины…

ТУМАНСКИЙ. А!.. Вам наговорили обо мне!

НИНА. Так это правда? А я ведь ничего не знала, только догадывалась…

ТУМАНСКИЙ. Но я же прошу вас стать моей женой.

НИНА. Женой?.. Но первая же трудность совместной жизни, первое ваше новое увлечение – и все ваши фразы о любви разлезутся на клочки!.. Вы сердитесь на Виктора, но ведь Виктор просто подражает вам, вашему легкомысленному отношению к жизни… Эта история с Машиным письмом многое мне открыла… в вас.

ТУМАНСКИЙ. Неужели я настолько безнадежен?

НИНА. Нет, например, в медицине вы достигли положения, известности, знаний… Но в вашей личной жизни, в вашем отношении к женщинам есть что-то оскорбительное.

Звонок в передней.

Вероятно, ваш сын. Я пришлю сюда Машу… И простите за резкость. Но я не могла говорить безразлично о вещах, которые для меня так важны.

ТУМАНСКИЙ. И все-таки я люблю вас по-настоящему.

НИНА. Вероятно. Только ваше настоящее для меня – не настоящее. (Уходит.)

Входит ВИКТОР.

ВИКТОР. Старик, опять звонила Ирина Сергеевна. Просила передать, что ждет твоего звонка.

ТУМАНСКИЙ. Хорошо. А?.. Ирина Сергеевна? (Резко.) Не лезь не в свое дело!

ВИКТОР. Подумаешь… То сам просил, а то – не лезь… (Вынимает папиросу, хочет закурить.)

ТУМАНСКИЙ. Брось папиросу!

ВИКТОР. С каких это пор, старик?

ТУМАНСКИЙ. Брось немедленно! Ну!

ВИКТОР бросает.

Туманский-сын… Будто впервые увидел. Эти жесты, манеры, даже тон голоса!.. Или и вправду ты только подражаешь отцу?

ВИКТОР. Такова жизнь, и не нам ее осуждать.

ТУМАНСКИЙ. Замолчи!

ВИКТОР испуганно замолкает.

(С трудом сдерживая себя, медленно.) Неужели это я… в самом деле я… сделал тебя таким?

Входит МАША.

Сегодня вечером мы поговорим с тобой, Виктор. (Выходит.)

ВИКТОР (вслед). Подумаешь… (Мнется при виде Маши, хмуро.) Здорво… Лелька Спирина от имени всех девчонок заявила, что со мной никто танцевать не будет на вечеринке, если я не извинюсь. Раздули из мухи слона и радуются… Ты сама во всем виновата. Зачем тогда убежала? Ну, обиделась на меня – и молчи. Подумаешь, Мария Стюарт, - посмеяться нельзя. Я не знал, что ты мямля… разревелась, как мамина дочка с косичками… Как будто до революции в институте воспитывалась…

МАША. И пусть, и пусть!

ВИКТОР. Тебе пусть, а мне отец заявил, что ни копейки денег не даст, пока не помиримся. Ботинок почистить не на что. А все оттого, что в Нинку твою влюбился и перед ней выслуживается.

МАША. Не смей так говорить!

ВИКТОР. А что, неправда? Орет на меня, а сам… Они скоро поженятся.

МАША. Кто тебе сказал?

ВИКТОР. Сам вижу.

МАША. А может быть, Нина Александровна и не захочет?

ВИКТОР (свистнул). Еще не было такого случая, чтобы женщина замуж не хотела.

МАША. Зачем ты так говоришь?

ВИКТОР. Это не я – это папаша мой говорит.

МАША. А ты все повторяешь чужие слова. Тебе трудно самим собой быть, ты все кого-то изображаешь, кривляешься, лишь бы на тебя внимание обратили, какой ты умный! А ты разве умный? Мое письмо вслух прочел? Нашел чем хвастаться!.. Я тебя пожалела, думала, ты, как я, одинокий, без мамы... Разве я тебе про любовь писала? Это ты сам приврал, чтобы смешнее было. Я с тобой дружить хотела, а тебе друзей, оказывается, не надо. Ну и уходи! И незачем нам мириться! А если ты ботинок сам не умеешь вычистить, то вот тебе рубль. Возьми и поди почисть!

ВИКТОР (после паузы, хмуро). Я соврал про ботинки… И вообще ты чертовски меня поддела. Что здорово, то здорово… (Протягивает ей руку.) Прости меня, Маша. Я, честное слово, осел и хам. Заявляю вслух и могу при всех. Осел и хам!

В передней звонок.

Честное слово, при всех скажу. Ну, Маша, хоть руку дай.

МАША. Ах, Витя, ты еще совсем мальчик.

В столовую входят ЛЕЛЯ – красивая, умная девушка; ГАЛЯ – веселая толстушка; СЕНЯ – чересчур умный мальчик в очках.

ЛЕЛЯ. Я говорила, что он придет. Кто был прав?

СЕНЯ. Еще неизвестна цель его прихода.

ЛЕЛЯ. Пришел извиняться.

СЕНЯ. Сомневаюсь.

ВИКТОР. Подумаешь, какой Сократ!.. Сомневается!

СЕНЯ. Подумаешь, какой Печорин! Обижается!

ГАЛЯ. А вы еще подеритесь!

ВИКТОР. Заявляю при всех, что я – осел и хам, осел и хам, осел и хам! (Маше.) Убедилась? Пока. (Выходит.)

СЕНЯ (рассматривая книги). Что он этим хотел сказать?

ГАЛЯ. Что он селыхам - ха-ха-ха! Селыхам!

ЛЕЛЯ. Галина, остановись. (Маше.) Он извинился?

МАША. Да.

ЛЕЛЯ (Сене). Видишь, обошлось без резолюций и заседаний.

СЕНЯ. Назвать себя хамом – еще не значит извиниться.

ГАЛЯ. Ах, Сеня, ты всегда придираешься!

СЕНЯ. Ребенок, не лезь в разговоры старших!

ЛЕЛЯ. Ну, будет! Маша, зови Василия Ивановича.

МАША. Дедушка работает. Он не любит, когда мешают.

СЕНЯ. Ты скажи официально – пришла октябрьская комиссия. На пять минут.

МАША идет на цыпочках к двери кабинета. Стучит. Входит в кабинет.

ГАЛЯ. Чур, Сенька говорит!

СЕНЯ. Леля начнет, а я резюмирую.

ЛЕЛЯ. Ты с ним о науке поговори, он – профессор, и ты – профессор. Вы друг друга с полуслова поймете.

ГАЛЯ засмеялась.

Галина, остановись!

ГАЛЯ. А зачем ты смешишь? Ты знаешь, я смешливая. (Зажимает рот рукой и прыскает.) Ну вот, теперь я за себя не ручаюсь.

Входит ОКАЕМОВ, он еще хромает и опирается на палку. За ним – МАША.

ОКАЕМОВ. Хм… Здравствуйте, молодые друзья.

МАША (называя тех, с кем он здоровается). Леля, Галя, Сеня.

ОКАЕМОВ. Прошу садиться. Чем могу быть полезен?

ЛЕЛЯ. Василий Иванович, шестого ноября мы устраиваем школьный вечер в честь Октябрьской революции. И мы от имени школы просим вас выступить.

ОКАЕМОВ (поражен). Ме-еня? Выступить? С чем?

СЕНЯ. Во-первых, с небольшим обзором вашего жизненного пути.

ОКАЕМОВ. Но, позвольте, почему меня?

ГАЛЯ. Как самого старшего из родителей.

ОКАЕМОВ. Друзья мои, я не могу… Я никогда не выступал перед детской аудиторией… Я не знаю, о чем говорить…

СЕНЯ. Ну, я могу составить вам конспект выступления.

ОКАЕМОВ. Но я не умею излагать чужие конспекты.

ГАЛЯ. А вы расскажите, как умеете, мы поймем.

ОКАЕМОВ. Но о чем, о чем? Не о том же, что знак плюс появился в тринадцатом веке?

СЕНЯ. А когда появилась запятая?

ОКАЕМОВ (серьезно). Видите ли, к нам запятая перешла с пятнадцатого века, не отличаясь сперва в своем употреблении от точки.

СЕНЯ. Правильно.

ОКАЕМОВ. Хм… Я полагаю, что правильно. Ибо это я, некоторым образом, первый установил.

Общий вздох восхищения.

СЕНЯ. Первый!..

ГАЛЯ. А что такое крестный ход, вы знаете? Я думала, что это машина «скорой помощи», которая с красным крестом всегда… а потом Сенька сказал, что это глупости, а сам не знает.

СЕНЯ. Попросил бы воздержаться от инсинуаций. Крестный ход это средство одурманивания широких масс при помощи сказок о Боге и ангелах.

ГАЛЯ. Я сама знаю, что ангелов нет. У них есть крылья, они живут на небе, но их нет.

ЛЕЛЯ. Галина, остановись!

ОКАЕМОВ. Нет-нет, это весьма любопытно… Так сказать, отживающие понятия… Хм… А вы, Галя, знаете, например, кто такой был надворный советник?

ГАЛЯ. По-моему, они по дворам ходили и советовали…

СЕНЯ. Нет, надворный советник – это представитель эксплуататорских классов. Муж Анны Карениной был надворный советник.

ОКАЕМОВ. Каренин был, скорее, действительным тайным советником.

СЕНЯ. Ну да, и тайным, потому что он все делал втайне от широких масс.

ЛЕЛЯ. Ты мелешь глупости, хоть и профессор.

ОКАЕМОВ. Хм… Вот как? Уже профессор?

ГАЛЯ прыснула и зажала рот.

ЛЕЛЯ. Мы его так зовем, потому что он ужасно много знает. Про все. Он за год прочел двести восемьдесят книг. А в нынешнем году дал обязательство прочесть триста.

ОКАЕМОВ. Хм… А по мне, одна усвоенная книга полезнее сотни просто прочитанных.

ГАЛЯ. Ага! Попался! (Заливается смехом.)

ОКАЕМОВ. Хотя в детстве я сам пожег немало свечей на книги.

МАША. У тебя не было денег на керосин, да, дедушка?

ОКАЕМОВ. Просто тогда еще и керосина не было.

ВСЕ. А что же было?

ОКАЕМОВ. Сальные свечи и масло. Керосин появился позднее. А уж совсем недавно, лет сорок пять назад, зажглось первое электрическое освещение…

ЛЕЛЯ. И вы видели первую лампочку?

ОКАЕМОВ. Видел.

МАША. А еще что ты видел первое?

ОКАЕМОВ. Хм… При мне, например, появился первый автомобиль. Он гремел на всю улицу, а прохожие хотели бить шофера и орали: «Бензиновый черт, бензиновый черт!»

СЕНЯ. Хм… Сомневаюсь

ОКАЕМОВ. Тем не менее это так. Я уже был бородатым, когда изобрели кинематограф… Потом я видел, как поднялся в воздух первый аэроплан. Он едва пролетел над забором и шлепнулся в траву, поломав крылья…

ГАЛЯ. Ой, как интересно!

Они сгрудились около Окаемова, не сводя с него глаз.

ОКАЕМОВ. А когда первый раз я надел наушники и услышал голос из Лондона, я возблагодарил судьбу, что дожил до такого дня… Вот сколько вещей появилось в течение одной моей жизни. Сколько же дано увидеть вам, чья жизнь едва начинается!

ЛЕЛЯ. Вот обо всем этом вы и расскажите на школьном вечере, Василий Иванович.

ОКАЕМОВ. Но кому это интересно.

ВСЕ. Всем, всем!

ЛЕЛЯ. А что мы, по-вашему, еще увидим в жизни?

ОКАЕМОВ. Что?.. Хм… Вы увидите, как кусочек угля – с мой кулак – будет отапливать громадный дом… Вы увидите, как жизнь человеческая будет продлена на много лет… Вы услышите, как прозвучит на земле последний выстрел и люди забудут, что такое война. Вы будете жить в новом мире, без войн… Все это вы увидите и переживете…

МАША (после паузы). Как интересно жить, дедушка!

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Картина пятая

Та же столовая, убранная к Новому году. Двери в кабинет распахнуты. Стол накрыт и раздвинут. В углу – убранная елка. На стене против стола висит большой лист картона с надписью, как в календаре: «31 декабря». На крышке рояля радио передает страшно громкий марш. ЛЕОНИД хлопочет около стола, дирижируя свободной рукой. В кабинете ОКАЕМОВ что-то быстро пишет, не обращая внимания на марш.

Звонок в передней. ЛЕОНИД кидается туда, вносит в столовую упакованную корзину, ставит на стул, развязывает.

ЛЕОНИД. Маша! Машенька! (Из-за радио его не слышно, он его выключает.)

ОКАЕМОВ (поднял голову от стола). Что случилось? Почему так тихо?

ЛЕОНИД. Шампанское принесли, Машенька!

Из кухни появляется МАША, в переднике, с засученными рукавами.

МАША. Ну куда это все?.. И так еды на тыщу гостей.

ЛЕОНИД. Все съедим, Машенька, все выпьем! За каждого гостя – тост. Я сочинил необыкновенной силы тосты!

МАША. Я тоже сегодня хотела бы сказать что-нибудь ужасно радостное, чтобы всем было весело, как и мне!..

ЛЕОНИД. А вам уже весело?

МАША. Еще вчера стало весело.

ЛЕОНИД. И сегодня скажете мне причину?

МАША (смутившись). Вам?… Нет…

ЛЕОНИД. А я собираюсь сказать вам одну вещь…

МАША. Вы?.. (Страшно смутилась, села от растерянности.)

Входит МОТЯ, неся новое блюдо.

МОТЯ. Не рассаживайся, мать моя, гости на носу. Поди соус к рыбе отбей.

ЛЕОНИД. Она устала, Мотя.

МОТЯ. Хозяйка последняя устает… Поди, поди!

МАША (встает). Все как будто во сне… (Леониду.) Вы мне скажете?..

ЛЕОНИД. Непременно, Машенька.

МАША быстро уходит.

МОТЯ. Устанешь тут. Цельные дни ноты пишет – не разогнется. А начну выговаривать – пожалуйста, не мешай. (Уходит в кухню.)

ЛЕОНИД. Василий Иванович, это чудовищно! Оказывается, Маша все еще переписывает ноты! Зачем вы позволяете?

ОКАЕМОВ. Секундочку!.. (Перечитывает вслух.) Моя коллекция отживших понятий растет. Оказывается, мощи – это сушеный поп. Нечистый дух – это когда в комнате много курят. Горничная – это комната, а лакей – подхалим. Записано на беседе в школе. (Леониду.) Что же касается нот, то Нина Александровна заявила, что переписка носит срочный характер и Маше не надо мешать.

ЛЕОНИД. О, если Нина Александровна – умолкаю. (Видит, что Окаемов, вошедший в столовую, хочет приподнять лист с числом.) Нельзя, нельзя! В полночь сорвем – увидите. А пока – к елочке, дорогой старик, к елочке… А помните наш прошлый новый год?

ОКАЕМОВ. Хм… Да-с. Я сидел за стаканом чая, а вы позвонили с опозданием на полчаса, и, как всегда, перепутали. Вместо нового года пожелали мне спокойной ночи.

ЛЕОНИД. Ну, уж сегодня не перепутаю. И это все – Машенька, Василий Иванович! (Широким жестом обводит стол.) Ее вторжение. Я и то помолодел духом, а вы совершенным юношей стали. После вашего дебюта в школе вы, говорят, уже выступали в Доме пионеров, потом на каком-то слете, и все с таким же успехом.

ОКАЕМОВ. Да-с, с гораздо бльшим, признаться, чем мои лекции по палеографии. Вторая профессия – рассказчик о темном прошлом. (Усмехается.) И ведь отказать нельзя – просят очень.

ЛЕОНИД. Размечтались, а шампанское не во льду! (Берет бутылки, уходит.)

Звонок в передней. Входят НИНА и МАША. В руках у Нины сверток.

НИНА. Милый Василий Иванович! У нас с Машей – новогодний секрет. Покиньте, пожалуйста, столовую.

ОКАЕМОВ. В собственной квартире швыряются тобой, как пешкой, из угла в угол. (Посмеиваясь, уходит в кабинет.)

НИНА (протягивает сверток Маше). Машенька, здесь дедушкины книги.

МАША изумлена.

Ты уже заработала двести рублей. Я одолжила тебе остальную сумму и выкупила книги. Подари их дедушке на новый год.

МАША (берет книги, растерянно). Вы свои деньги дали?..

НИНА. Ты отдашь их мне. Потом, постепенно. Не все ли равно?

МАША (бурно обнимает Нину). Ниночка! Я тебе очень скоро отдам. Я быстро работаю! Дедушка!

НИНА. Тсс… Положи книги под салфетку.

МАША (прячет книги). Ой, Нина Александровна, милая! Я даже вас на ты назвала от радости…

НИНА. А ты зови.

МАША. Можно? Спасибо вам… то есть тебе. (Смеется.) Весь день смеюсь. Вроде Гали. Ох, дедушка удивится. Какая вы… ты добрая, Нина… Знаешь, я тебе скажу по секрету, теперь можно… Когда Витька сказал, что вы С Павлом Павловичем поженитесь, я тебе письмо написала. Длинное. (Тихо.) Чтобы вы не выходили за него замуж, потому что…

НИНА. Я понимаю…

МАША. А когда Витька сказал, что все расстроилось, ох, я обрадовалась!…

НИНА. Ты, значит, от этого веселая?

МАША. И от этого – и еще от одной вещи. Только это ужасная тайна, Нина. Я даже дневник себе завела – туда ее записать. И никому не могу сказать.

НИНА. Конечно, если это тайна – не говори.

МАША. Но тебе я скажу… Я решила. Закрой глаза.

НИНА закрывает глаза.

(Обняв ее за шею, шепчет.) Скажи, если очень любишь – можно ждать три года?

НИНА. Чего ждать?

МАША. Нет, нет, не смотри на меня! Ждать вообще… Чтобы дождаться, кого любишь.

НИНА. Конечно, можно, Маша.

МАША (еле слышно). Я… я скажу сегодня, чтобы он подождал три года. Только три года. Пока мне исполнится восемнадцать лет…

НИНА. Кто он?

МАША. Ты знаешь…

НИНА (открыв глаза). Леонид Борисович?

МАША (молча кивает головой, не решаясь взглянуть на Нину, быстро шепотом). Он хочет мне сегодня одну вещь сказать… Тоже про «это», наверное. Мне ужасно страшно. И сердце колотится – ты послушай. (Прикладывает руку Нины к своему сердцу.) Но все равно, я решила. (Смотрит на Нину.) Что с тобой?

НИНА. Голова немного болит. Пройдет.

Входит ЛЕОНИД.

ЛЕОНИД. А я знаю, знаю, о чем вы шепчетесь!

МАША быстро убегает в кабинет.

ЛЕОНИД (вслед). Шучу, шучу, Машенька. Представления не имею. Здравствуйте, Нина Александровна. Ох, какое на вас платье, необыкновенной силы! (Проходя к кабинету.) Машенька, не смущайтесь, я каждый раз попадаю впросак со своими шутками.

НИНА. Особенно потому, что речь шла о вас.

ЛЕОНИД (останавливается). «Средь юных дев, увенчанных цветами, шел разговор веселый обо мне».

НИНА. Леонид Борисович, Маша вас любит.

ЛЕОНИД. Надеюсь.

НИНА. Я говорю о большой любви, настоящей…

ЛЕОНИД. Что?!

НИНА. Маша призналась мне… Она хочет просить вас подождать три года. До ее совершеннолетия.

ЛЕОНИД. Подождать три года? Нет, вы серьезно?.. Так… Понимаю. (Весело.) Я с восторгом подожду и пять лет…

НИНА. Нет, Леонид Борисович, нельзя смеяться над первой любовью девочки. Для Маши сейчас весь мир счастлив и радостен, как она сама. Она верит только своему сердцу. И в нем – только вы. И она так же уверена в вашем чувстве, как и в своем. И этим играть нельзя.

ЛЕОНИД. Да, понимаю… Благодарю вас… за Машу. За ваше отношение к ней. (Пауза.) Я, кажется, растерялся. Как мне ей объяснить? Может быть, вы… укажете ей на разницу лет, характеров?.. Именно вам она поверит больше всего.

НИНА. Я? (Растерянно.) Нет… я не могу.

ЛЕОНИД. Хорошо… попробую сам. Я скажу ей, что я, к сожалению, уже люблю другую женщину. Вас!..

В дверях кабинета тихо появляется МАША. Незамеченная, она слушает.

Я влюбился в вас с первой встречи – помните, в поезде… Я даже хотел тогда же объясниться с вами, но вовремя удержался. Я и сейчас еще вас люблю… вы простите меня и не обращайте внимания, это скоро пройдет…

НИНА (тихо). Если это пройдет, я вам никогда не прощу.

ЛЕОНИД (после паузы). Что-о-о?.. Извольте объяснить ваши слова…

НИНА. Нужно ли? (Смотрит на него.)

ЛЕОНИД (почти кричит, схватив ее за руку). Вы отдаете себе отчет в том, что вы натворили?

В передней громкий звонок. МАША скрывается в кабинете.

НИНА обнимает и целует Леонида, потом быстро проходит в переднюю, где слышен шум голосов, смех.

В столовую входит ОКАЕМОВ.

ОКАЕМОВ. Молодое поколение прибыло.

ЛЕОНИД. А?.. Дорогой старик!.. Что, собственно, произошло?.. Как будто в меня угодил метеорит… Но я просто еще не совсем верю… (Сел.) Но она же сама сказала – вот тут, где стоите вы, и я держал ее за руку, как вас. Это было! Было!

ГОЛОС НИНЫ. Просим всех в кабинет.

ЛЕОНИД (вскочил). Слышите? Она просит всех в кабинет!.. Все влюбленные – эгоисты! И я тем более… Дорогой старик, объясните Маше… расскажите ей… но так, чтобы и она была счастлива… Я хотел сам, но не смогу, я слишком глуп сейчас, и у меня все в голове смешалось… Вы понимаете?.. Конечно, вы понимаете… (Спешит в кабинет.)

В кабинете шум, голоса, смех.

ГОЛОС НИНЫ. Маша, куда ты?

МАША (входит в столовую, говорит в кабинет). Я… дедушку позову. (Затворяет за собой дверь.) Дедушка… (Бросается к нему.)

ОКАЕМОВ. Хм-хм… Что случилось, Маша? Ну, ну…

МАША. Дедушка, я уйду… ты скажи им, у меня голова болит, я уйду…

ОКАЕМОВ. Хм-м…

В дверях появляется НИНА. Он делает ей знак. НИНА понимающе кивает и исчезает.


Машенька, расскажи мне…

МАША отрицательно качает головой.

Ты хочешь уйти? Тебе неприятно с товарищами?

Тот же жест Маши.

Со мной?

Тот же жест.

С Ниной Александровной, может быть?

Молчание.

Неужели с ней, твоим лучшим другом?

МАША. Зачем она… его любит? Зачем?

ОКАЕМОВ (понявший все). Хм-хм… Разве он плохой человек и его нельзя полюбить?

МАША молчит.

И разве она – плохая женщина? Ты их обоих любила и любишь, как лучших своих друзей. Но дружба, Маша, проверяется не словами. Если ты – настоящий друг, ты должна им помочь. Как до сих пор они помогали тебе. Ведь, правда, помогали?

МАША (тихо). Да.

ОКАЕМОВ. Сейчас тебе грустно расстаться со своей мечтой… Но твоя грусть пройдет, поверь мне… Растает, как снег в апреле… Ты сама – как апрель. Утром было тепло, а к вечеру вновь мороз. Но апрельские морозы не страшны. Потому что за апрелем обязательно наступит май. И твой май впереди, Машенька. Поэтому я так смело говорю – эта грусть пройдет… А их будущее может сломаться на всю жизнь. Ты ведь не хочешь этого?

МАША (тихо). Нет.

ОКАЕМОВ. Поэтому мы встретим Новый год вместе с Ниной и Леонидом. Поздравим их с Новым годом и новым счастьем. Пусть их новый год начнется сразу со счастья, а?

МАША (грустно вздохнув). Пусть.

ОКАЕМОВ. И радость наших друзей будет нашей радостью. (Подходит к дверям кабинета и распахивает их.) А теперь пожалуйте!

В столовую выходят гости – ЛЕЛЯ, ГАЛЯ, СЕНЯ, ВИКТОР, НИНА, ЛЕОНИД.

Все рассаживаются.

ЛЕЛЯ (стоит с платком в руках). Внимание! Я подбрасываю платок. Пока он летит – все должны смеяться.

ГАЛЯ. Ха-ха-ха!

ЛЕЛЯ. Галина, остановись! Но как только платок коснется пола, все должны замолчать. Кто не замолчит, с того штраф. Понятно?

ВСЕ. Понятно, понятно…

ЛЕЛЯ. Раз, два, три! (Подбрасывает платок.)

Все начинают смеяться. Громче всех ГАЛЯ. Платок упал. Все замолчали.

Потом ОКАЕМОВ, взглянув на Галю, расхохотался.

ГАЛЯ. А-а-а! Штраф! Штраф!

ОКАЕМОВ. Какой штраф?..

ВИКТОР. Стать на руки!

СЕНЯ. Нет, нет, сплясать!

ЛЕЛЯ. Да, сплясать!

ГАЛЯ. Ха-ха!.. Лезгинку!

ОКАЕМОВ. Но, позвольте, я не умею…

Его окружают, теребят, просят.

МАША. Дедушка… спой лучше.

ОКАЕМОВ. Что ты, Маша… Я лет сорок не выступал перед аудиторией…

ВСЕ. Спойте, спойте…

ОКАЕМОВ. Ну что с вами делать? Придется… (Сел к роялю, перебрал клавиши, запел.)

Гляжу я безмолвно на черную шаль,

И хладную душу терзает печаль…

Из передней появляется удивленная МОТЯ, слушает.

Когда легковерен и молод я был,

Младую гречанку я страстно любил…

Часы ударили первый раз из двенадцати. Волнение.

НИНА. Маша, Леонид Борисович, разливайте шампанское. Никто не садится за стол – все встречают Новый год на ногах.

ЛЕОНИД (разливает вино, считает удары часов). Десять… Одиннадцать… Двенадцать! Дорогие друзья, поздравляю вас с Первым мая!

Хохот, крики «ура!». ЛЕОНИД подбегает к картону с цифрой, срывает картон, под ним – другой, с наспех нарисованным портретом Окаемова, который держит в руках спеленатого младенца с цифрой «1 января». Новый взрыв смеха.

ОКАЕМОВ. Всех с Новым годом, друзья!

СЕНЯ. Галя, с Новым годом! Леля, поздравляю!

НИНА. Маша, где ты?

ГАЛЯ. Леонид Борисович, Василий Иванович, а со мной? Со мной, Василий Иванович!

ВИКТОР (подойдя к Маше). Мария! Вернись, я все прощу – упреки, подозренья… и как там дальше поется. Словом, будем в Новом году дружить по-новому. А если я начну хамить по-старому, ты меня беспощадно крой! Твое здоровье, Мария!

МАША. Спасибо, Витя.

ОКАЕМОВ (тем временем поднял салфетку, увидел книги). Позвольте! Книги?

Все притихли.

Я же их продал. Откуда они снова здесь?

НИНА (видя, что Маша молчит). Это подарок Маши. К Новому году. Вам.

ОКАЕМОВ. Мне? Но позвольте… Откуда у Маши деньги?.. Маша, где ты взяла деньги?..

НИНА. Ноты, ноты, Василий Иванович… Срочная переписка нот.

ОКАЕМОВ. Что?.. (Смотрит на Машу.) С Новым годом, внучка. Спасибо… С новым счастье, которое я нашел… (Обнял ее, потом торопливо отер глаза и, отвернувшись, ушел в кабинет.)

ЛЕОНИД. Тише… не останавливайте его. Он нашел свое счастье… Маша! (Дает ей сигнал.)

МАША выключает свет. Одновременно загорается елка. ЛЕЛЯ садится к роялю, играет вальс. ЛЕОНИД танцует с НИНОЙ, МАША с ВИКТОРОМ, ГАЛЯ с СЕНЕЙ.

МАША (когда в танце столкнулась с Леонидом). Леонид Борисович и вы, Нина. С Новым годом, с новым счастьем!

ЛЕОНИД. Вы – наше счастье, Машенька. Вы наполнили наши жизни собой, и от этого они стали чище, лучше, достойнее!.. Друзья мои! Вы пришли в этот жом вместе с Машенькой. Вместе с нею я обнимаю всех вас. Здравствуй, племя молодое, но знакомое!

Шумные крики. Новые звуки вальса. МАША идет в кабинет и возвращается с Окаемовым. Они танцуют теперь вместе плавный вальс, под звуки которого падает занавес.

Картина шестая

Солнечное весеннее утро. Окно в кабинете Окаемова открыто настежь, письменный стол почти пуст. Среди книг тоже наведен порядок. двери в столовую распахнуты, видно, что в столовой много цветов (корзинами). Одна из корзин стоит на окне в кабинете.

В столовой МАША пишет, сидя за столом. ОКАЕМОВ занимается в кабинете.

РАДИО. Вчерашний весенний бал учащейся молодежи открылся концертом школьной самодеятельности. Особым успехом пользовались выступления юных танцоров восемнадцатой школы, хора пионеров и ученицы сто тридцать седьмой школы Марии Окаемовой.

МАША и ОКАЕМОВ одновременно подняли головы, слушают.

Выступление Окаемовой мы записали на пленку. Слушайте.

Секундная пауза, потом слышен шум аплодисментов и голос Маши:

«Между небом и землей

Песня раздается…»

МАША слушает себя с напряжением и вниманием. ОКАЕМОВ со своего места следит за ней. Песня кончилась. Слышен взрыв аплодисментов. МАША ловит на себе взгляд дедушки, подбегает к радио и выключает его.

МАША. Так ты никогда не напишешь своей книги, дедушка.

ОКАЕМОВ. В мире написано столько книг, что если я не напишу еще одной, ровно ничего не изменится.

МАША. Неправда. Леонид Борисович сказал, что твою книгу ждут во всем мире.

ОКАЕМОВ. Но во всем мире ее ждут восемь человек, которым она как-то интересна… Ты скажи лучше, что это ты с таким старанием выписываешь?

МАША (встает с бумагой в руках.) Заявление.

ОКАЕМОВ. Ты умеешь сочинять заявления… Хм… (Читает.) «Прошу принять меня в ряды Ленинского комсомола…» Хм…

МАША. Да, мне ведь вчера исполнилось шестнадцать лет.. Ой, дедушка, надо еще анкету заполнять… В графе родителей как написать? Кто моя мама?

ОКАЕМОВ. Хм… Мещанка, наверное.

МАША. Что ты, дедушка, разве можно так про маму говорить? Мещанка – это которая сплетничает, склоки любит, жадная…

ОКАЕМОВ. Нет, нет, я имел в виду социальное происхождение, а не нравственный облик.

МАША. Все равно нельзя. Я напишу – домашняя хозяйка, и все. А я живу у дедушки уже полтора года. (Пишет. Потом задумчиво.) Шестнадцать лет… Странно. Позавчера было пятнадцать, а вчера сразу стала на год старше. А через четыре года мне будет двадцать. Поскорей бы!

ОКАЕМОВ. И что тогда?

МАША. Не знаю, просто так… (Подходит к корзине с цветами.) Эту сирень мне подарили за концерт…

ОКАЕМОВ. Хм… Меня тревожат эти цветы… И даже аплодисменты на пленку записаны… О тебе написали в газетах. Снимок твой поместили. Я пятьдесят лет работаю в палеографии и еще не видел своего снимка в печати, а ты выступила на трех концертах – и тебя уже приглашают выступать постоянно. Даже за деньги. Я, конечно, отбил им охоту соваться с подобными предложениями, но, может быть, тебе самой хочется… Может быть, ты в глубине души уже ревниво считаешь, сколько секунд аплодируют тебе и сколько твоей подруге…

МАША. Нет, дедушка, не считаю.

ОКАЕМОВ. Не поддавайся, Машенька, на ранние похвалы. Останься простой и милой, какой я люблю тебя и знаю… А все остальное в жизни придет и пройдет, Маша…

МАША. Дедушка, я никогда не зазнаюсь!.. Ты знаешь, о чем я мечтаю? Вот… исполнится мне двадцать… или двадцать один… и я стану настоящей певицей, знаменитой… Нет, ты постой… Люди от моих песен будут радостными, станут думать о чем-то большом, стремиться к подвигам, помогать товарищам… и любить детей. И вот меня позовут спеть во Дворец Советов. А я перед пением выйду и скажу речь… речь о моем дедушке.

ОКАЕМОВ. Хм… Ну, это лишнее…

МАША. Я скажу им – вот настоящая слава: трудиться, как дедушка, и сделать свой труд целью жизни!.. И все двадцать тысяч зрителей встанут тогда и устроят тебе овацию. Необыкновенной силы овацию! Вот я о чем мечтаю.

ОКАЕМОВ. Хм-хм… (Отвернувшись к книгам.) Я, пожалуй, оглохну…

Звонок. МОТЯ отпирает. Вбегает ЛЕОНИД с двумя большими кожаными чемоданами.

ЛЕОНИД. Мотя! За мной! (Вбегает в кабинет. Бросает чемоданы на пол.) Друзья мои, тише! Сядьте! Вся сядьте! Тихо! (Выдерживает паузу.) Сегодня утром родилась девочка!

МОТЯ. Господи!

МАША. Я так хотела, чтоб девочка!

ЛЕОНИД. И я настаивал именно на девочке! Чтобы назвать ее Машенькой! Маша большая и Маша маленькая, каково? Говорил с Ниной по телефону. Просила обнять вас. (Обнимает их.) Необыкновенной силы ребенок! Вылитый отец! Это я – отец! Я! Ха-ха-ха! (Валится на диван.) Отец! Это значит – жизнь продолжается, черт возьми!

МАША. А зачем чемоданы?

ЛЕОНИД. Какие чемоданы?! А!.. Надо же было что-нибудь купить на радостях. Продавщице я купил несессер. Ха-ха-ха!.. Я – отец!

МОТЯ. Бельишка бы лучше приобрели новорожденной.

ЛЕОНИД. В этом чемодане белье, а в том игрушки.

МАША. Где, где? (Вместе с Мотей рассматривают чемоданы.) Да ей же платьишки рано… Ей пеленки нужны!

ЛЕОНИД. Рано? Ничего, вырастет – пригодятся.

ОКАЕМОВ. Судя по началу, она будет самой избалованной дочкой в мире.

ЛЕОНИД. Да, уж вы меня сдерживайте, дорогой старик… Я еще не представляю себе, как я возьму дочку на руки. Уроню, должно быть, на радостях. Или поломаю ручку. Боже, которого нет, как идет время! Я – отец! Я должен бежать, расспросить дежурных, заказать цветы…

ОКАЕМОВ. И от нас – с Машей и Мотей… (Протягивает бумагу.) Я тут написал Нине…

МАША. И я, и я подпишу!.. Передайте ей. (Пишет на письме Окаемова.)

ЛЕОНИД. Все передам. И все перепутаю… (Подхватывает чемоданы, выходит.)

В передней.

(Возвращается.) Мотя, готовьтесь! Прощайтесь с этим домом, вы будете Машиной няней.

МОТЯ. Что вы, Леонид Борисович, что вы… не могу.

ЛЕОНИД. Никаких разговоров! Я знал, что делал, когда дарил вам золотой халат. (Выбегает.)

МАША (задумчиво). Машенька… как будто моя сестричка.

Новый звонок.

(Весело.) Опять он!.. (Подражая.) Граждане, я отец! (Надевает забытую Леонидом шляпу, ждет.)

МОТЯ открывает дверь. Входит ВЕРА МИХАЙЛОВНА – мать Маши,

хорошо сохранившаяся женщина.

МОТЯ. Ой! (Бежит в кабинет.) Василь Иваныч! Машенька! Ой! (Убегает в кухню.)

ВЕРА входит в кабинет.

МАША (потрясенная). Мама?..

ВЕРА протягивает к ней руки. МАША бросается к ней, они обнялись.

ВЕРА (плачет, приговаривая). Прости свою маму, Маша!

МАША. Что ты, мама, зачем? Мне хорошо здесь… Дедушка, это ведь моя мама!

ОКАЕМОВ (здороваясь). Рад вас видеть.

ВЕРА (нервно). Рады? Правда? А мне казалось, что вы прогоните меня… Я едва поднялась по лестнице от волнения.

ОКАЕМОВ. Что вы, что вы…

ВЕРА. О, я так благодарна вам, Василий Иванович, за ваши заботы о моей дочери. Вы приютили ее, согрели, мы с Машей будем вечно признательны. Правда, Маша?

МАША. Конечно, мама… Успокойся, присядь… Где твои вещи?

ВЕРА. В гостинице. Ты выросла, девочка, ты совсем взрослая… (Гладит ее лицо.) Моя дорогая! Прости свою маму!

МАША. Мама, милая, не надо так… Я ведь сама, сама…

ВЕРА. Но я не должна была тебя отпускать. Но теперь я с тобой не расстанусь. Ты у меня одна на свете. Я слишком поздно это поняла, доченька… Я была слишком занята собой, своей жизнью… Василий Иванович, мы вам мешаем?

ОКАЕМОВ (на ходу). Вы… хм-хм… вы беседуйте, я тут… по делу… (Выходит из кабинета.)

ВЕРА (обнимает дочь). Мое сокровище! Моя ли ты еще? Или уже чужая, дедушкина? Чья ты, Маша?

МАША. Я не понимаю тебя, мама…

ВЕРА. Кого ты больше любишь? Меня или дедушку?

МАША. Я… Зачем ты спрашиваешь?

ВЕРА. О, скажи мне, что ты моя… что ты поедешь со мной…

МАША. Куда?

ВЕРА. В наш город. Тебя ждут там. Твои подруги по школе.

МАША. А как же дедушка?

ВЕРА. Ты будешь писать ему. Часто-часто.

МАША. Писать?.. Но, мама… А разве нельзя, мама, нам с дедушкой… вместе… тут…

ВЕРА. Нет, Маша.

МАША. Почему?

ВЕРА (после паузы). Он меня не любит, Маша.

МАША. Не любит?.. Но как же?.. Я спрошу его, мама.

ВЕРА. Нет, Маша, нет, не спрашивай. Нельзя. Я тоже не люблю его, девочка. (Пауза.) Пойдем со мной в гостиницу.

МАША. В гостиницу?.. Нет… я в школу должна… Меня ждут… Я пойду, мама…

ВЕРА. Хорошо, ступай. Я приду за тобой в школу. (Провожает Машу и возвращается, шепчет про себя.) Лишь бы хватило сил, лишь бы не показать ему, что я боюсь… Нет, нет… (Выпрямляется, принимает непринужденный вид, когда входит Окаемов.) Все те же книги… Так же стоит диван… Как будто и не было этих семнадцати лет! Разве на столе стало почище… И появились цветы. Цветов раньше не было… А вот Мотя совершенно не изменилась. А я постарела… Да?

ОКАЕМОВ. Вера Михайловна, я не отдам Машу.

ВЕРА (вздрогнув, выпрямляется). Василий Иванович, Маша – единственное, что у меня осталось. Вы однажды уже разбили мою жизнь. Вторично вам этого сделать не удастся.

ОКАЕМОВ. Вера Михайловна, опомнитесь! Когда я разбивал вашу жизнь?

ВЕРА. Вы до сих пор убеждены в своей правоте. Я для вас всегда была капризной и вздорной женщиной, поссорившей сына с вами… Вы объявили мне войну, вы стали между мной и Николаем. Вы хорошо и тонко выставляли ему напоказ мои дурные стороны. Я постоянно оказывалась лишней в ваших умных разговорах… и была всегда виноватой в домашних неурядицах. Я была молода, неопытна, не умела сдержать себя, промолчать или ответить вам по-серьезному. Я просто возненавидела вас и стала злой, раздражительной и упрямой…А будь вы тогда чуточку внимательнее ко мне, ставшей женой вашему сыну… и наша жизнь могла бы сложиться по-другому… Я так стремилась понять вас, быть вами любимой и нужной… А что я встретила? Недоверие, холод, раздражение от того, что вторгся чужой человек. И Николай сам, слышите, сам решил уехать со мной от вас, чтобы спасти нашу любовь… Мы ведь очень любили друг друга, Василий Иванович!.. Потом его смерть… одиночество… новая попытка создать семью… Маша не могла простить, что я изменила памяти обожаемого ею отца, и я отослала Машу к вам… Я еще мечтала тогда о возможности личного счастья… Но теперь, когда и эта последняя попытка потерпела крах, я решила жить только для дочери и найти свое счастье в ней… И теперь вы снова на моем пути… вы хотите отнять у меня единственное, оставшееся мне, - мою дочь!.. Но этого не будет, Василий Иванович!

Молчание.

ОКАЕМОВ (глухим, надтреснутым голосом). Вера Михайловна…

ВЕРА обернулась.

Не отнимайте у меня Машу.

ВЕРА. Василий Иванович, я приехала за своей дочерью, и я увезу ее! (Повернулась, пошла.)

ОКАЕМОВ молча стоит.

Картина седьмая

Та же обстановка. Такое же утро. На диване аккуратно постланная на ночь постель. На столе – недопитый крепкий чай и груда окурков в пепельнице.



Pages:     || 2 |
 





<


 
2013 www.disus.ru - «Бесплатная научная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.